Испытание - Клод Опусов Старший
Я переспросил. Старик повторил: не солгал.
Я ведь не из камня, говорил Иов, и тело у меня не медное. Ближние прошли мимо меня, как иссякший поток: зимой в нём снег и лёд, в жару всё растаяло, и не узнать, что там было. Посмотрите на дороги феманитян, на тропы савеев, вы, зоркие. — По ним я и пришёл, — сказал старик. Летом, сказал он, в тех руслах нет ни капли, а зимой их не перейти. Разве я просил у вас чего, говорил Иов, разве просил выкупить меня из руки сильных? Покажите, где я неправ, — и я умолкну. Вы наскакиваете на сироту, налетаете на друга. Теперь я смотрю вам в лица и не солгу; на моём языке неправды нет.
Дальше он говорил уже не им. Это место старик знал без книги: поднял голову и говорил, глядя поверх двора, туда, где за моей спиной стоит Дом.
Не испытание ли жизнь человека на земле? Слово это в книге двоякое, сказал старик: у них так зовут и испытание, и набег — отряд, что приходит за скотом. Отряды к Иову уже приходили — в первый вечер, тремя.
Жизнь человека, говорил Иов, — дни подёнщика: раб ловит тень, наёмник ждёт платы. Подёнщицей у колодцев называет себя его жена; теперь он сказал то же слово о себе. Мне достались пустые месяцы, говорил Иов, и ночи боли: лягу — когда же день? встану — когда же вечер? Жизнь моя легче речи; она — дыхание, облако, что ушло с неба. Сошедший в Нижний мир не поднимется, не вернётся в свой дом, и родное место его не узнает. Потому я не стану держать рот: буду говорить в тесноте. Разве я море или дракон, чтобы ставить надо мной караул? Скажу себе: утешит постель, — Ты пугаешь меня снами. Елифазу ночь принесла голос, Иову — одни страхи.
Что такое человек, спрашивал Иов, что Ты делаешь его великим, держишь на нём ум, каждое утро приходишь его проверять? Когда же Ты отступишься — дашь хоть слюну проглотить? Если я согрешил — что я сделал Тебе, Знающему ум людей? Зачем Ты поставил меня Своим обвинителем, зачем я Тебе в тягость? Почему не забыл моего беззакония? Скоро я уйду в землю, и «рано поутру меня уже не будет».
На этом старик завернул книгу в плащ. Дождь не унимался. Последний воск кончился у меня на слове «поутру»; его я вдавил по самой рамке. Ночью, в покое третьего яруса, я переносил воск на глину; таблички этого вечера легли у ларя рядом со вчерашними, и от них до Ковчега — одна стена. Дома из глины, сказал Елифаз; из той же глины и мы. Сырую глину я держу подальше от двери: вода ей страшнее моли. Поутру меня не будет, сказал Иов. Поутру его слова лежали в глине и сохли.
Табличка пятая. Быстрее бегуна
Дождь второго вечера шёл всю ночь. Пока я переносил на глину слова о домах из глины, он стучал по кровле третьего яруса так ровно, что под утро я считал уже не строки, а капли. К полудню тучи ушли за Масличный подъём. Вечер вышел ясный и холодный: у медного столпа, где я стою при всесожжении, медь обжигала ладонь, и дым с жертвенника поднимался прямо, не клонясь.
Старик ждал под навесом и грел руки над углями; левит сидел у стены. Когда старик наклонялся к огню, от его плаща пахло кассией. Воск на таком холоде крошится под палочкой. Я грел дощечки над жаровней по одной, а старик не торопил: караваны не торопят, сказал он, они приходят, когда приходят. Начал он, как всегда, с последней вчерашней строки, чтобы я сверил воск.
Первым говорил Валдад савхеянин, владыка савхейский. Речь его, сказал старик, короче Елифазовой и твёрже. Сколько ещё, спросил Валдад, из твоих уст будет дуть этот многословный ветер? Разве Господь кривит суд, разве Тот, Кто сделал всё, сдвинет правое с места? Сыновья твои согрешили перед Ним, и Он отослал их рукой их же беззакония. Встань рано, проси Вседержителя: если ты чист и истинен, Он вернёт тебе жильё праведного, и всё прежнее покажется малым против того, что будет. Спроси первый род, сказал Валдад, разведай, что нашли отцы: сами мы родились вчера и не знаем ничего, жизнь наша на земле — тень. Отцы научат: папирус без воды не встанет, тростник без питья засохнет раньше всякой травы, — так кончают все, кто забыл Господа. Дом такого пуст, шатёр его — паутина: обопрётся — не устоит. Незлобивого Господь не отвергнет, а рот истинных наполнит смехом.
Так связывают едомляне, все трое: беда пришла за то, что согрешили. Мы связываем иначе: дом упал после того, как ударил ветер, а что было прежде ветра, наш дом не видел. Пишу это один раз и дальше только держу. Спросить первый род — для этого у нас и лежит связка: отцы на глине, каждый под своим именем. Я спрашиваю их почти каждую ночь. Отвечают они о том, что видели, и о том, от кого слышали; «за что» не знает ни один.
Иов начал с того, что согласился: так оно и есть. Только может ли смертный оказаться правым перед Господом? Захочет судиться с Ним — не ответит и на одно слово из тысячи. Он старит горы, и горы того не замечают; велит солнцу не вставать; ходит по морю, как по земле; Он сделал Стожары, и вечернюю звезду, и Волопаса, и покои юга.
Тут старик отложил кожу на камень у жаровни, встал и вывел меня из-под навеса на открытое место. Звёзды он показывал пальцем и предупредил, как предупреждает всякий раз, когда говорит не по коже: здесь — я, а не книга. Стожары стояли над Масличным подъёмом тесной горстью, а под ними из-за гребня поднимался Охотник; по нему, сказал старик, ночью держат дорогу. Вечерняя звезда горела низко над закатом и скоро должна была зайти. Волопаса сейчас нет: он встаёт