Михаил Королюк - Квинт Лициний

— А что, жаловались?

Лицо её на мгновенье чуть посмурнело.

— Ты ещё слишком молод и невинен для этих знаний, — она гордо задрала нос вверх. — Но пух из подушек с балкона девятого этажа общежития летел красиво…

Я хрюкнул, давя смех.

— Воистину. Это не заразно?

— Инкубационный период до пяти лет.

— Передается поцелуями?

— Камсамо-о-ол! И не провоцируй! — она огляделась. — Тьфу на тебя, совсем заболтал… Проскочила поворот к поликлинике. Нет, точно, надо тебя к психоневрологу под наблюдение, отклонения очевидны.

— А мне они нравятся.

— Ну… если нравятся… Тогда живи пока, — она ещё раз потрепала меня по макушке и, развернувшись, бодро зашагала к повороту.

Я тоскливо облизнул взглядом тонкие лодыжки, вдохнул, выдохнул и побрёл дальше, немузыкально подвывая под нос «летящей походкой ты вышла из мая»…

Пашка с мамой жили в коммуналке, в просторной, светлой, на два окна в тихий двор, комнате, с остатками старой лепки под потолком. Под ногами поскрипывал рассохшийся паркет, которому уже не поможет ни цикля, ни мастика. В углу под салфеткой с выбивкой притаилось старинное чёрное пианино с двумя бронзовыми подсвечниками. Я приоткрыл крышку и осторожно погладил клавиши. Очень похоже на слоновую кость.

На пианино гордо возвышалась бутылка из-под шампанского, примерно наполовину заполненная серебром. Это Паштет собирает сэкономленное на спальник из гагачьего пуха. В прошлый раз он так и не успел накопить…

Рядом старое кресло и торшер, с выцветшего абажура которого свисала золотая рыбка, сплетенная из трубочек капельниц. Я плюхнулся на продавленное сиденье и ещё раз огляделся, примечая мелкие детали быта.

— Что будешь, жареные макароны или жареную картошку? — деловито просунулся в дверь Паштет.

Я махнул рукой:

— Пофиг. Что ты, то и я. Что хочешь больше?

Пашка задумчиво подвигал бровями и сказал:

— Тогда макароны. Картошку я вчера ел. Сейчас сготовлю.

Он испарился, а я взял для вида учебник по алгебре и задумался, прокачивая свежие данные по ленинградской резидентуре ЦРУ. Но долго мне Пашка скучать не позволил, буквально через пять минут возник с довольной физиономией:

— Поставил доваривать. Дюх, ты икру чёрную будешь?

У меня глаза полезли на лоб. Тётя Галка работала медсестрой в психоневрологической больнице, и жили они с Паштетом, мягко говоря, не богато.

— Чёрную икру с жареными макаронами? Паш, ты это в каком парижском ресторане подглядел?

Пашка замялся.

— Да понимаешь… Помнишь, нам реакцию манту кололи? Вот… У меня какой-то вираж обнаружили. Прописали поливитамины и банку икры сказали съесть… А она мне не нравится! Маслянистая гадость какая-то, бр-р-р… Выручи, съешь немного, а, Дюх? — он просительно заглянул мне в глаза и вытащил из-за спины круглую жестяную банку синего цвета с рисунком осетра на крышке.

— Не, Паш, — рассмеялся я. — Будешь плакать, давиться, но есть чёрную икру сам. Тут я тебе не помощник, меня совесть замучает. Дай мне, лучше, пока проверить, что ты там нарешал за выходные.

Паштет обреченно вздохнул и отложил банку, затем достал из секретера тетрадь и гордо протянул. Уже по его виду было понятно, что дело, по его мнению, идёт на лад. Полагаю, не в последнюю очередь благодаря тому, что я подтянул себе умение одного хорошего репетитора.

Угу… похоже, группировку многочленов Пашка действительно просёк. Внимания, правда, не хватает, но логику схватил.

Я обвел найденную ошибку и показал нависающему за плечом Паштету. Он покраснел и обиженно запыхтел.

— В принципе – неплохо, — подвел я черту, — но виден недостаток концентрации. У тебя там макароны не переварятся?

— Ой… — Пашка улетел на кухню.

Я потянулся в кресле, прикидывая, что с ним делать дальше. По алгебре можно переходить к делению многочленов при помощи разложения на множители. И на концентрацию внимания упражнения надо дать. Следить за кончиком секундной стрелки – это раз. Подсчет в уме гласных и согласных букв в абзацах – это два. Упражнение с поиском потерянных цифр. Ещё где-то в журналах видел рисунки «найди 5 отличий», тоже пригодится. Ну, и хватит пока.

— Дюх, готово, иди жрать, пожалуйста, — улыбается Паштет от двери.

Пашка умел готовить всего два блюда, но, зато, делал их мастерски. Тонкие ломтики картошки, зажаренные в большой чугунной сковородке на смеси сливочного маргарина и перетопленного свиного жира получались восхитительно – и это самое слабое из возможных определений. Но и жареные макароны в его исполнении ничуть не хуже. Всё то же самое, только вместо картошки Пашка закладывал в разогретый жир сырые макароны и обжаривал их до золотистого цвета, и лишь потом доливал точно отмеренный объем воды. В этот момент над сковородой вставал яростный столб пара, а когда жидкость выкипала, на дне оставался похрустывающий на зубах шедевр. Пашка иногда посыпал всё это сахаром, тогда макароны подёргивались глазурью странного розоватого цвета, но эта вариация нравилась мне чуть меньше.

— Вот, — Паштет водрузил на центр кухонного стола шкварчащую сковородку, — и помни, друзья познаются в еде!

Мы набросились, и, чуть ли не урча, умяли всё за пять минут.

— Кайф, — подвел итог я, озираясь, чем бы можно было стереть намусоленный на физиономию жир. — Теперь колись, о чем ты с Зорькой на второй перемене шептался.

Взгляд у Пашки заметался.

— Стоп, стоп, стоп! — постарался успокоить его я. — Мелкие подробности не надо. Удалось выяснить кто прокозлил? Больше меня ничего не интересует.

— Лейт.

— Вот гондон! — я удивленно покрутил головой. Нет, я, конечно, знал, что Сашка Лейтман потом стал отъявленным мерзавцем, но вот что этот фрукт созрел так рано… Это – открытие.

— Драться будешь? — обреченно уточнил Паша.

— Я дурак, об дерьмо руки пачкать? Просто заношу в список любимых врагов. Как там Михаил наш Юрьевич говорил: «Я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они волнуют мне кровь». Вот пусть дрожит-боится. А ты, кстати, тоже будь с ним осторожен, эта субстанция мало того, что вонючая, но ещё скользкая и липкая.

Я помешал сахар в чае, наблюдая за слетающимися в кучку чаинками. Забавно, а как же центростремительные силы при вращении? Надо будет нашего физика попытать.

Пашка поелозил немного, собираясь с духом, потом решился:

— Как с Зорькой мириться будешь?

— А я с ней ссорился?

Паштет недовольно поджал губы:

— Она страдает…

— И что я должен, по-твоему, делать? Я что-то совершил против нашей дружбы? Где-то неверно поступил?