Михаил Королюк - Квинт Лициний

— А не за последнее?

Лицо у Ермолаева стало кислым:

— Есть серьезные, но косвенные подозрения по генералу Полякову. Просьба провести оперативную разработку пришла за подписью непосредственно Ивашутина. ГРУ считает, что у них непропорционально большая доля засыпавшейся агентуры была известна именно ему. Мы докладывали Георгию Карповичу, но он не дал добро на заведение дела оперативной разработки, сказал, — и тут Иван Авраамович неожиданно похоже изобразил голос Цинева. — «Генерал ГРУ не может быть предателем». А в ходе оперативной проверки ничего накопать не удалось, очень осторожен.

Андропов брезгливо поджал губы, обдумывая ситуацию: «Подсобил же Ильич с замом… Верхогляд и позёр… Только и может, что на меня стучать… Но сейчас это удачно сложилось. Если что, можно разменять мой промах по Калугину на его промах по Полякову…»

— Вот что, товарищи… Пишите по Полякову на Георгия Карповича ещё один рапорт на заведение дела оперативной разработки, сразу с планом. И сошлитесь на то, что у меня есть определенная дополнительная информация по этому… м-м-м… — председатель КГБ запнулся, подбирая слово, — по этому объекту.

Лица у контрразведчиков чуть заметно дрогнули. Такое обезличенное упоминание генерала ГРУ не могло быть случайным, что, впрочем, тут же и подтвердилось.

— Включите в план ДОР изучение с помощью рентгена мебели и деталей интерьера у него дома, на даче и на квартире у матери на предмет хорошо замаскированных тайников, это раз, — начал перечислять Андропов. — Во-вторых, особо тщательно проверьте на предмет тайников следующие места: ручку спиннинга, конверты грампластинок, под обложкой несессера… Вопросы есть?

— Нет, — чуть помолчав, качнул головой Ермолаев, — всё ясно. Кристально.

— Хорошо. Докладывать мне при выявлении любой зацепки немедленно, — на последнем столе Андропов повелительно постучал карандашом по столу, потом отложил его в сторону и сцепил руки под подбородком. — Кто такой майор Владимир Резун в швейцарской резидентуре?

Полковники ещё раз коротко переглянулись, отвечать начал Петриченко:

— Да есть такой… Молодой щегол, ничем не отличился, только выехал. Пока ничего на него не было.

— Есть информация… из заслуживающего доверия источника, что СИС успешно вербует его прямо сейчас. Учтите это, — Председатель КГБ подумал и добавил. — Проверьте, только крайне аккуратно, не спугните. Если подтвердится, будем его играть, у нас сейчас нет каналов для дезинформации англичан.

Андропов замер, обдумывая возникшую прямо сейчас идею. ГРУ отозвало последнего нелегала в пятьдесят девятом, но Запад до сих пор не может поверить своему счастью и землю роет в поисках советских военных разведчиков. Можно будет через этого предателя в Швейцарии подкинуть им доказательства наличия таких сетей… Да, идея перспективная, но это уже с Ивашутиным надо обсуждать.

Юрий Владимирович, встал из-за стола, подошёл к выходящему на северную сторону окну и, закинув руки за спину, задумчиво рассмотрел открывающийся с шестого этажа пейзаж: поверх светло-салатовой зелени Ходынки чуть перекошенным крестом лежали две широкие взлетно-посадочные полосы, на ближней окраине поля вяло шевелящиеся под лёгкой моросью солдаты натягивали брезентовые палатки – готовили размещение для частей, участвующих в тренировках к параду.

«Да, жизнь идёт своим чередом, скоро майские… А там и Подгорного свезем под гору, — Андропов усмехнулся про себя нехитрому каламбуру. — И на этом пока стоп. Резких перемен сейчас не надо, я ещё не готов. Ещё года два-три пусть Лёня посидит. Хорошо, что удалось отговорить его от отставки. Он, правда, и сам не сильно рвался уходить, это жена его настропалила, мол, ты уже старый, ничего не можешь, иди отдыхать, а вместо себя Романова ставь. Ну, старый, да – старый, но Романова-то зачем»?

Повернувшись, Андропов оглядел почтительно молчащих полковников и, завершая разговор, добавил:

— И ещё одно, по старым делам… Был в ГРУ такой оперативный фотограф – Николай Чернов. Весьма вероятно, работал на ЦРУ с шестьдесят третьего по семьдесят второй. Проработайте и это направление.

Подъезд был роскошным, такие изредка встречались в петербургских домах: залитые светом широкие лестничные пролёты, старинные кованые решётки с тяжелым деревом перил, шашечками на площадках дореволюционная плитка, лепнина на стенах и потолках. Чисто, тихо, благородно.

Ткнул пальцем в кнопку звонка над латунной пластинкой с гравировкой «Афанасьевы» и прислушался. В глубине квартиры глухо звякнуло. Спустя полминуты дверь осторожно приоткрылась, и поверх натянутой цепочки на меня с большим подозрением уставилась седоватая представительная матрона.

— Здрасьте… Меня зовут Андреем, я Томин одноклассник, — представился, шаркнув ножкой.

— Бабушка, — долетел издали крик. — Это, наверное, Андрюша, пусть на кухне посидит!

Маленькие близко расположенные карие глаза ещё раз с подозрением прошлись по мне, цепочка брякнула, и мне дозволили зайти:

— Ну, проходи, кавалер…

Я зашел, озираясь. За спиной лязгнул, опустившись в кольцо, запорный крюк.

Из залитой солнцем комнаты вывалился, по-весеннему утробно завывая, пушистый сибирский котяра и посмотрел на меня глубоко безумным взором.

— Но-но, не балуй, — сказал я неуверенно. Встречал я котов, которые снимали с гостей шкуру прямо в прихожей.

— Васька, негодник, иди в комнату, — заворковала бабушка, не спуская с меня глаз.

Кот басовито отверг это предложение и, подойдя, потёрся о мою ногу. Я с облегчением выдохнул, драть мясо с костей вроде не собирались. Присел и почесал мученику подбородок. Голова у скотины тут же потяжелела, зенки закатились, и он рухнул всей тушей мне на стопы, урча и извиваясь.

— Да, — я поднялся, расстегивая куртку. — Песню дружбы запевает молодежь, эту песню не задушишь, не убьёшь…

— Андрей, — звонко прокричала Тома откуда-то из глубины квартиры. — Подожди меня на кухне, чай попей, я через пять минут буду готова.

Я даже не стал ёрничать и переспрашивать «готова к чему», бабушка и так продолжала сверлить меня настороженным взглядом, видимо, предполагая за мной самые низменные устремления. Обижаться глупо, присутствуют они, чего уж греха таить… Чем ярче весеннее солнышко, тем больше во мне накапливалось этих самых низменных устремлений, против природы не попрёшь.

На кухне меня встретила горка красновато-бурых и голубых яиц и кекс, продающийся в булочных в предпасхальные дни под стыдливым названием «весенний». Тут же лежала стопка газет. Я сел за стол и полюбовался авангардной инсталляцией: пасхальный кекс, разноцветные яички и газета «Правда», а на заднем плане, в окне – подзатёртый фасад превращенного в склад Измайловского собора.