Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров

Катя молча кивнула. Усталость проступала на её лице серыми тенями под глазами, волосы выбились из — под косынки и липли к вискам, на рукавах гимнастёрки появились новые бурые пятна.

Я проводил её взглядом, и тут же услышал негромкий голос Зимина:

— Вовка, хватит на медсестру пялиться! Бери ложку и подтягивайся к нам, пока Климчук всё в одну харю не сожрал.

— Я ещё даже не приступал, — возмутился сапёр, сидевший возле сарая и стругавший какие — то колышки. — А меня уже обвиняют в обжорстве.

— Тебя не обвиняют, Петя, — усмехнулся Зимин. — Тебя заранее предупреждают.

Нам выдали один котелок на четверых. Мы уселись прямо на землю и начали есть, черпая по очереди. Каша оказалась густой, горячей и жирной от растаявшей тушёнки. Я обжёг язык первой же ложкой, но даже не остановился. Желудок будто опомнился только сейчас и потребовал вернуть всё, что я задолжал ему за прошедшие сутки.

Общий ужин прошел довольно быстро — «схему» конвейерной раздачи отработали прошлым вечером. Пустые котлы отнесли мыть к колодцу, костры залили водой и засыпали землёй. Свет над двором быстро угас. На западе ещё оставалась узкая багровая полоса, но над хутором уже проступали первые звёзды, а лес вокруг поляны стал непроглядным.

Настало время похорон. Вместе с Платовым хоронили еще двоих бойцов, скончавшихся от ран. Могилы выкопали рядом с захоронением Игната, чуть ближе к опушке. Крест над могилой старика слегка наклонился, и Кулешов, проходя мимо, осторожно выправил его, плотнее вдавив нижний конец в землю.

Те из раненых, кто мог сидеть, приподнялись и сняли пилотки. Врачи, медсёстры, санитары и водители встали неподалеку. Платова опускали в могилу Седых и Зимин. Плащ — палатка натянулась под тяжестью тела, земля осыпалась со стенок и шуршала по ткани. Когда свёрток лёг на дно, Мишка несколько секунд продолжал держать верёвку, будто не мог заставить пальцы разжаться.

Смирнов тронул его за плечо.

— Отпускай, Миша. Всё.

Седых разжал руки и выпрямился. Его лицо в сумерках казалось неподвижным, но я видел, как часто он моргает.

Недвигин снял фуражку и обвёл взглядом собравшихся.

— Товарищи, — проговорил генерал негромко, но его голос услышали у всех машин. — Сегодня мы хороним бойцов Красной Армии. Двое из них умерли от ран, полученных в бою. Сержант Анатолий Платов погиб, спасая своих товарищей. Он не отступил, не спрятался за чужими спинами и выполнил свой долг до конца. Говорить здесь больше нечего. Мы довезём раненых к своим и продолжим сражаться. Это будет лучшей памятью о погибших.

Он надел фуражку и отступил.

Могилы быстро засыпали, на свежих холмиках установили пятиконечные звезды, связанные из веток. Когда работа закончилась, стало совсем темно. Люди разошлись без команды. Медики вернулись к раненым, водители устроились возле машин, разведчики начали проверять оружие. Я решил пойти к броневику, но тут рядом появился Зимин.

— Иди спать, Вовка, подъём в четыре — устало велел он. — Наши на сеновале пристроились.

— Сейчас сполоснусь и лягу. А ты?

— Я отведу смену к посту у дороги, и тоже лягу. Смирнов уже распределил ночные смены. Нас не трогают.

— Неожиданная забота, — усмехнулся я. — А Панкратова кто сменит?

— Комдив велел Метёлкина в башню посадить. Мол, пора бы ему изучить трофейную матчасть, — вздохнул Зимин. — Так что Матвей сейчас адъютанта обучит и тоже спать пойдет.

— И ты от такой замены не в восторге?

— Мое мнение не спросили, — мотнул головой сержант и ушёл к сараю, а я направился к колодцу.

Двор почти опустел. Возле колодца два водителя отмывали котлы. Метёлкин уже возился в башне броневика, пытаясь освоиться. В окне избы горел слабый свет керосиновой лампы, оттуда доносились приглушённые голоса врачей и тихие стоны.

Я поднял полную бадью, снял гимнастёрку и майку, повесил на плетень, поставил автомат рядом, в пределах вытянутой руки, и опрокинул бадью на голову. Вода оказалась ледяной. Она обожгла кожу, заставила судорожно втянуть воздух и сразу прогнала остатки сонной одури. Я начал смывать пот, пыль, засохшую кровь и грязь, въевшуюся в ладони.

— Вы же простудитесь! — раздался за спиной женский голос.

Я обернулся. Возле колодца стояла Катя Соболева с двумя пустыми вёдрами. Косынку она сняла, тёмные волосы были собраны на затылке, но несколько прядей упали на лоб. В слабом свете из окна её лицо казалось бледным и ещё более уставшим.

— Решил впервые за сутки стать похожим на человека, — усмехнулся я.

— Пока сходство получается приблизительным, — улыбнулась в ответ Катя и поставила вёдра на землю. — Вам никто не объяснял, что к обливанию холодной водой надо привыкать постепенно?

— Объясняли. В детстве. Я не слушал.

— Заметно.

— А вы пришли читать мне лекцию или за водой?

— За водой, — отозвалась она, взявшись за рукоять ворота. — Но лекция вам тоже не повредит.

Я быстро натянул майку, оставив гимнастёрку на плетне, и подошёл помочь. Вдвоём мы подняли полную бадью. Верёвка скрипела по вороту, вода плескалась в темноте, отражая свет из окна редкими золотистыми бликами.

Катя наполнила первое ведро и посмотрела на мои руки.

— У вас пальцы дрожат, — нахмурилась она. — Вы замерзли?

— Нет, это нервное, — пошутил я, хотя меня реально трясло от холода. — День выдался тяжелым. Вот посплю пару часиков — и буду, как огурчик! Весь в зеленых пупырышках

— Володя, это не смешно, — строго произнесла Катя. — Человек без сна начинает ошибаться раньше, чем замечает усталость. А вы так говорите, будто делаете кому — то одолжение.

— Себе и делаю, — вздохнул я.

Катя оперлась бедром на край колодезного сруба и потёрла запястья. Впервые за всё время я увидел её не в движении. Обычно она куда — то спешила, несла воду, бинты, котелок, помогала врачам, придерживала раненых. Сейчас она просто стояла, и от этого особенно заметной стала накопившаяся усталость.

— А вы когда отдыхали? — поинтересовался я.

— Сегодня утром в машине задремала минут на двадцать, прямо во время движения, после прорыва, — призналась она. — Раненый рядом застонал, и я проснулась.

— Значит, вам тоже пора спать.

— У нас