Ковчег и царь - Клод Опусов Старший
Мальчик откликнулся ещё лёжа — «здесь я!» — и только потом вскочил. Пробежал мимо так близко, что край рубахи задел мне колено, толкнул дверь каморы и сказал старику, что пришёл, раз его звали. Илий сквозь сон ответил, что не звал, и велел ложиться. Откуда мальчику было знать, кто зовёт: он вырос при Ковчеге, а оттуда при нём не звали ни разу. При мне тоже. Я мог взять его за руку на пороге и сказать, что слышал. Не взял: подумал, что задремал над воском.
Во второй раз было то же, и старик ответил так же, только короче. Тогда я подумал на отроков у котлов: они так и кличут мальчика, по имени и дважды, когда нужна вода. До котлов было пятьдесят шагов. Я их не прошёл.
В третий раз я знал, что котлы ни при чём: плиты у нас во дворе гулкие, босую ногу на них слышно от самых ворот, а по двору никто не шёл. Ладонь моя лежала на наперснике, как учил отец; сгиба я не открыл — меня никто не спрашивал, и я никого не спросил. Почему я сидел, скажу как было: боялся встать и никого не увидеть. Ещё больше боялся встать и увидеть.
На этот раз Илий не отослал мальчика сразу. Через стену я слышал, как он спрашивает, откуда звали и каким голосом, и как потом долго молчит. Потом он велел ложиться и больше к нему не бегать, а если позовут снова — отвечать туда, откуда зовут: говори, Господи, я слушаю. Слепой старик, не слышавший ни звука, понял с третьего раза. Я слышал все три с двух шагов и сидел на пороге.
В четвёртый раз я услышал шаг — один, по плитам у самых дверей: так останавливается человек, дошедший, куда шёл. Потом имя, дважды, как прежде. Мальчик ответил из темноты: «Говори. Я слушаю». Господом того, кто звал, он не назвал, хотя его только что так учили. Это я слышал сам и не толкую.
Тогда я встал. Ноги за ночь затекли на камне, и я постоял, держась за косяк, пока в них не вернулась кровь. Потом вышел во двор. У дверей не было никого. Небо над восточной стеной побурело, и в проёме ворот, против бурой полосы, я увидел человека в сером плаще. Он уходил — вниз, к дороге, не быстро и не оглядываясь, как уходят люди, сделавшие своё. Такой же стоял в наших воротах, когда Илию назвали знак. Я не окликнул его.
Днём я прошёл от порога до ворот и сосчитал шаги: сорок два. Пока я держался за косяк, их можно было пройти не торопясь. Тот ли это был голос, я не знаю: голос был у дверей, человек — в воротах, и кто прошёл между ними эти шаги, я не видел. Пишу так, чтобы после меня не дописали лишнего. При отцах такие люди приносили слово Хранителю, к завесе. Если в ту ночь это был он, то он прошёл в двух шагах от Хранителя с наперсником на груди и позвал мальчика.
Когда я вернулся, мальчик лежал лицом к стене и не спал. Я сел на своё место и ни о чём его не спросил. Слов, сказанных ему, я не слышал — ни у дверей, ни в Шатре. Он потом рассказывал, что с ним говорили долго, а во дворе я пробыл недолго. Как одно ложится на другое, я не знаю и гадать не стану.
Когда посерело, он встал, поправил светильник — фитиль со второго раза, руки не слушались, — и отворил двери, как отворял каждое утро. К Илию не пошёл. Носил воду, мёл у порога, и всякий раз, проходя мимо каморы, прибавлял шагу.
Илий позвал его сам — по имени и «дитя», как зовут маленьких. Спросил, что ему сказали ночью, велел ничего не прятать и взял клятву: если утаит хоть слово, пусть Бог взыщет с него вдвое. Так берут клятву с должника. Он взял её с мальчика, которому шёл двенадцатый год и который нёс ему приговор его же дома.
Я стоял у ларей, в двенадцати шагах, и пересчитывал печати, которые пересчитывать было незачем. Мне было что сказать в то утро: что я тоже слышал голос. Это сняло бы с мальчика половину ноши. Я не сказал — дело было дома Илия, и по чину я рассудил верно. Всё, что ниже о сказанном ночью, я знаю из этого утра и записал словами мальчика в тот же день.
Сказано ему было немного, и всё об одном доме. Что в Израиле будет сделано такое, от чего у всякого, кто услышит, зазвенит в обоих ушах. Что сказанное прежде о доме Илия исполнится в один день, от первого слова до последнего. Что с этого дома спросят сполна, потому что сыновья хулили Бога, а отец видел и не унял. Последнее — клятвой: вины этой с дома не снимет ни курение, ни жертва, никогда. Одно место он оборвал на середине; так я его и оставил.
Курения лежат в моих ларях, и опись им веду я. В уставе на всякую вину, даже на ненамеренную, есть мера курения и жертвы, после которой вина снята. Меры на «никогда» в моей описи нет.
Илий выслушал до конца. Не спросил, нельзя ли отвести, не спросил, за что, — за что, он знал, — и за сыновьями не послал. Сказал: это Господь, пусть делает, как Ему видится лучше. Потом попросил отвести его к седалищу, и мальчик повёл его под локоть. До того утра он ходил сам, держась за стену.
Самуил рос. Счёт его словам вёл я, больше было некому: на одной стороне воска — что он сказал, на другой — что вышло. Пустых строк на второй стороне у меня не осталось. Через несколько лет к нашим воротам шли из Дана и из Вирсавии, с обоих концов земли, и спрашивали не Илия и не Хранителя, а его.
Слово снова стало приходить в Силом. К наперснику оно не приходило: сгиба я в те годы не открывал, и никто не просил открыть — шли к Самуилу. Огни я считал каждую осень, как прежде. Слово вернулось, а огней не прибавилось ни одного.
Сыновья Илия жили как