Ковчег и царь - Клод Опусов Старший
Елкана ещё держал нож, когда к нему подошёл отрок — тот самый, что в год обета гнал Анну от дверей проспаться. Теперь он ходил за Финеесом. За эти годы он вытянулся и научился говорить тише, но мягче не стал. В руке у него была вилка.
Вилку эту я знаю лучше, чем хотел бы. Медная, о трёх зубьях, на древке в локоть; средний зуб подогнут крючком. Кузнец так не куёт — подогнули после, у котлов, чтобы поднятое не соскальзывало назад. Доля жреца стоит в уставе, а вилка устава не знала: ударят ею в большой котёл, в медник или в горшок — что поднялось на зубьях, то и жрецу. Так брали со всякого, кто приходил в Силом с жертвой, и брали при мне.
В тот день отрок котла ждать не стал. Тук ещё лежал на туше, не отделённый. Он положил вилку поперёк мяса, как кладут руку на чужое, и объявил: жрецу — сырого, на жаркое, варёного из чужого котла жрец не ест. Жаркое ждали у малого огня за котлами; там сидели Офни и Финеес, и огонь у них был свой. Елкана ответил, как ответил бы любой на его месте: пусть сперва снесут тук, а там бери хоть половину. Отрок покачал головой. Сейчас. Добром не дашь — возьму сам.
Елкана отдал. Он пришёл в Силом отдавать сына, и спорить о лопатке ему было не с руки. Анна смотрела от стены и молчала. Я стоял тут же, с описью того дня в руках, и тоже молчал: видел я это не впервые.
Уходили они после полудня. Осёл стоял навьюченный, у южной стены осталась примятая солома. Я ждал у ворот с воском — опись вклада закрывают при тех, кто вносит. Анна дошла до ворот, встала под перекладиной и обернулась — не к Шатру, а выше, к гребням за Силомом, где ночью горят огни постов Командования. Днём там не видно ничего, но старые люди всё равно поднимают лицо туда. Она запела.
Пела она негромко, без бубна и без запевалы, и двор затихал с краёв: сперва женщины у котлов, потом левиты у жертвенника, потом отроки. Илий на седалище поднял голову. Мальчик стоял возле него и держался рукой за край доски; не заплакал он и тут. Елкана держал осла под уздцы и смотрел в землю: он не знал, что она станет петь, и, кажется, не знал, что она умеет. Я записывал на том же воске и за голосом не успевал: целиком у меня остались три строки, между ними — обрывки.
Первая — что лук сильных сломлен, а ослабевшие опоясаны силой. Отрок с вилкой слушал её у котла, и я не видел, чтобы кто-нибудь во дворе принял эту строку на себя.
Вторую я не расслышал: у северной стены в этот миг ударили вилкой в медный котёл, и медь загудела громче её голоса. Переспросил я Феннану — она стояла ближе, с меньшими на руках. Она повторила строку ровно, как повторяют счёт, а когда я не успел, повторила ещё раз: бесплодная родила семерых, а многодетная изнемогла. Детей у Феннаны было пятеро. Я записал с её голоса.
Третья стояла в самом конце, и её не понял никто. Господь, пела Анна, взошёл на небо и прогремел; Он даст силу царям нашим и поднимет рог помазанника Своего. Про небо и гром я понял: так в табличках отцов записано о колеснице Господина Командования над горой в пустыне — вверх она уходила с громом. Про царей не понял. Царей у нас не было ни при мне, ни при отцах, а помазанником у нас зовут жреца, которому при поставлении льют елей на голову. Она же пела о царе так, будто он уже где-то стоит и ждёт.
Когда она кончила, во дворе стало слышно, как кипит в котлах. Я спросил её у осла, перед самой дорогой, откуда эта строка. Она сказала: так пелось. Строку я не тронул. О царях в наших ларях есть только старые глиняные таблички, принесённые домом Фарры из Ура; отец говорил, что в них города, цари и годы, но прочесть их не умел и он. Когда у меня родился сын, я отдал его учить эти знаки, едва он стал держать палочку, и не сказал ему зачем. Теперь говорю: из-за этой строки.
Потом они ушли в Армафем, и ворота опустели. Мальчик остался.
Льняной ефод ему скроили на другой день — не тот, в котором спрашивают, а простой, служебный, какие носят при дверях. Отрез я отмерил из своего ларя сам: на мальчика ушло меньше, чем на один пояс взрослому левиту. Кроили на вырост, и первую осень он подпоясывал ефод под мышками, чтобы не наступать на край.
Каждый год, в те же дни, Анна приносила ему маленькую верхнюю одежду, двойную, как у взрослых, сшитую в его рост. Я вношу в опись всё, что входит во двор, и по описи видно, как он рос: всякая новая длиннее прежней на ладонь, а однажды — на две. Старую мать уносила домой, и там было кому её донашивать. Илий в первый же год благословил Елкану: пусть Господь воздаст тебе от этой жены детьми за то, что дано Ему взаймы. Слово «взаймы» старик запомнил с того дня, когда она подвела к нему сына, и отдал его Анне назад, как отдают долг. После того она родила ещё трёх сыновей и двух дочерей. С Самуилом — шестеро. В песни — семеро. Песен я не пересчитываю.
Илий к тем годам состарился и отяжелел. Седалище скрипело под ним, когда он поворачивался, а вечерами он сам добирался вдоль стены до ворот и садился на каменную скамью: любил смотреть оттуда на дорогу. Слышал он хорошо — себе на горе. О сыновьях ему говорил всякий, кто входил в ворота.
Сказал и я. После одного из праздников я достал из ларя табличку устава и выписал на черепок строку о туке — чей он и когда его сжигают. С этим черепком я пришёл к скамье. Илий подержал его на ладони и вернул, не читая: эту строку он знал раньше, чем я родился.