Гимны - Клод Опусов Старший
Внук поднёс светильник ближе. Глина не вавилонская: в изломе угла — мелкие камешки, такую берут здешние горшечники. Клин неглубокий и неровный, строки к концу сползают вниз: так пишет тот, кто пишет редко. В доме Набу меня учили узнавать писца по клину, как узнают человека по походке. Садок вжимал клин глубоко и ровно до края; Ахитува я знаю по его табличкам о роге и о лощине. Это не они. Оборот гладкий: дальше писать было нечего или не ему. Чья это рука, не знаю. Правило моё — чего не видел, в чьей руке нашёл. Нашёл я её в руке старика; он говорит — в руке царя. При дворе «рукой царя» писали и то, что делали другие; это заметил ещё Садок. Старик говорит о пальцах, которые вжимали эти клинья. Кладу, как он сказал.
Надписания перед ней никто не говорил. Поверх строк, мельче и другой рукой, вжато: когда бился один на один с Голиафом. Кто приписал, не знаю. Дальше я читал вслух, медленно, знак за знаком.
«Я был меньше братьев моих», — начинается песнь: младший в доме отца, пас отцовских овец. Внук, младший в своём доме, при этих словах усмехнулся, и старик толкнул его локтем. Потом: «Руки мои сделали свирель, пальцы мои настроили гусли». Старик поднял ладони с колен и посмотрел на свои пальцы — толстые, кимвальщика. Мальчиков, сказал он, и у нас учат так же: сперва каждый режет себе свирель из тростника, потом натягивает жилу на доску; кто не сделал своего, тому чужого не дают. У Ахитува мальчик играет Саулу на кифаре; гусли, выходит, он ладил ещё у загона, сам. Потом: кто скажет господину моему? «Сам Господь слышит». Слышит, а не услышал: так в глине. Старик кивнул на этих словах, как кивают певцы, когда строка встала на место. Потом: «Он послал посланника Своего и взял меня от овец» — и помазал его маслом Своего помазания. Посланником в доме Емана зовут Самуила: затем, говорит старик, царь и отдал глину им. Сказал он это так, как говорят о деде, без спора. У нас посланник — тот, у кого на плече знак. Кладу оба.
Братья его, говорит песнь, красивы и высоки, но не к ним благоволил Господь. Высоким Ахитув записал со слов Иессея Елиава, старшего: на него Самуил сперва и посмотрел. Потом мальчик вышел навстречу иноплеменнику, и тот проклял его своими идолами. Ахитув стоял на склоне и через лощину разобрал одно имя — Дагон: так в Азоте зовут образ Энки, вышедшего из вод. Последняя строка: «Я вынул его меч и снял с него голову» — и снял позор с сынов Израиля. Позор — то самое слово, которое иноплеменник кричал вверх, к нашему строю: сегодня я позорю строй Израиля; так записал Ахитув. Камня в песни нет. У Ахитува есть и камень, и меч; то и другое он видел со склона, к телу не подходил. Песнь с ним не спорит: камня в ней нет, а меч тот же.
Голиаф был из Гефа, из последних, в ком жила кровь Стражей — тех двухсот из Игигов, что бросили службу в небе и сошли на Ермон за дочерьми человеческими. Голову мальчик унёс на холм над Иевусом, тогда ничей: землемеры обошли его и оставили на воске пустое место. В старых связках этот холм зовут Узами Небес и Земли, одной из опор Командования на земле. Мальчик принёс на него голову; старый царь купил на нём гумно; двое в серых плащах мерили его скалу шнуром. Теперь на нём Дом. Ковчега в Доме нет; певцы есть. Внук старика каждое утро бьёт в кимвал на его ступенях, а я пишу в покое при нём.
Я прочёл ещё раз, от начала. Старик слушал, закрыв глаза, и губы у него не шевелились: подпевать было нечему. Короткая, сказал он потом. Как у пастуха: что было, то и сказано, и ни слова сверху. Я попросил его спеть её — один раз, как он пел мне когда-то вечернюю. Он покачал головой: не стану. Она не на струны. Её никогда не пели — её написали. Вслух её до этого вечера, может быть, не произносил никто. Песни шли к Иоседеку и ко мне с голоса на воск; эта пошла обратно — с глины на голос, и голос этот мой, писца: я её прочёл, а не спел.
Сто пятьдесят — пропетые. Их держат голоса, и голосами они пришли ко мне, а до меня — к Иоседеку. Эта пришла из руки. В моём перечне над чертой — сто пятьдесят, и числа я не меняю; её я кладу под чертой, отдельно, как в описи кладут то, что принесли после итога. Сверх числа. Пока песни не были сочтены, лишней не была ни одна. Список с неё я сделал в ту же ночь, знак в знак; табличка лежит рядом, в той же шерсти, в какой её принесли.
Против себя пишу и здесь. Одну песнь я вынул из числа не по тому, что в ней, а по тому, откуда она пришла. Так я судил во дворе под зимним дождём, дом за домом: по списку — кто чей и откуда, а не по тому, кто стоит передо мной. Самого меня в родовом списке писцов нет; сыном Сераии меня зовут по связке.
Старик выслушал. Его и самого не считали, сказал он. Семерых Иессей привёл к жертве, а он был при овцах. Больше он ничего не сказал. Глину он оставил у меня на столе, под светильником: положил на неё ладонь, подержал, как держат руку на голове ребёнка, и убрал. Потом пошёл к двери, держась за внука. Корзину внук нёс пустую.
Здесь кончаются слова о песнях Сиона — Иоседека, сына Сераии, записанные у чужой реки со слов певцов, и мои, Ездры, писца, сына Сераии по связке, записанные при Доме. Табличек — двадцать семь, не считая зачина: