Гимны - Клод Опусов Старший

Повторы стоят у певцов дважды. Писец вычеркнул бы второй раз; песнь не правят, и я поставил оба. Безумный, сказавший в сердце своём, что нет Бога, стоит в первой связке с «Господом», во второй — с «Богом»: песнь одна, голосов два. Когда старик дошёл до неё во второй раз, я сказал, что эту он уже пел. Пел, ответил он, а теперь пою другую: в той — Господь, в этой — Бог. Конец песни о рве и тине, где нищий просит не медлить, поют ещё раз отдельно, в напоминание.

Третий повтор я узнал на слух раньше, чем на воске. Однажды утром старик сказал на ступенях: песнь; под струны; Давиду, — и хор запел: «Сердце моё готово, Боже, готово сердце моё». Дальше певец будит гусли и кифару и сам встаёт раньше зари; милость Божия выше небес, истина — до облаков. Это я знал: так поётся конец песни из пещеры, которую Иоседек записал у канала. Потом голос ушёл в другую песнь. Бог говорит во святилище, что разделит Сихем и размерит долину шатров; Галаад и Манассия — Его, Ефрем — защита Его головы, Иуда — Его царь. «Моав — котёл моей надежды», а на Идумею Он протянет сандалию. Кончается просьбой о помощи в беде: от человека спасение пустое. Сложена песнь из двух прежних, и у певцов она стоит отдельно, в пятой связке. Там я её и оставил. Случая певцы не называют. По второй её половине он тот же, что у песни о долине Соли, а у той долины три счёта. В надписании той песни у певцов — Иоав и двенадцать тысяч; у Садока — самого царя у Гемеле и восемнадцать тысяч; в памяти царя — Авессу, и тоже восемнадцать. Долина одна. Кладу все три.

Не все певцы делят песни, как старик. У одних песнь о сокровенном сына — одна, у других — две: со строки о том, зачем Он стоит вдали, они начинают заново. Песнь о море, которое увидело и побежало, одни поют вместе с той, что отдаёт славу не нам, а имени Его, другие — порознь. С петлями смерти и чашей спасения, со звёздами по именам и со снегом и засовами наоборот: у Дома это по две песни, а иные поют их одним духом и зовут одной. Спорить им не о чем: слова те же, разнятся вдохи. Я сложил и их счёт. Где они одну разнимают, там две сводят, и число выходит то же. Число одно, песни под ним стоят иначе. Считаю, как поют у Дома.

Перед многими песнями певцы говорят: на конец. Иоседек положил два толкования, какие давали у канала: петь до конца, не обрывая, — и тому, кто доводит песнь до конца. Второе я нашёл и в руке левитов: когда Ковчег поднимали на Сион, над песнями стоял Хонения, старший левитов, потому что разумел в них. Это я клал в пропущенное. Старик держится первого: у нас, говорит он, песнь не обрывают на середине, даже если жертва уже легла на огонь. Кладу оба, как Иоседек. С «о сокровенном» то же: так старик называет песнь сынов Корея о городе, а в той же руке левитов при Ковчеге играли на гуслях девичьим ладом — высоко, как поют девушки; слово, говорят старые певцы, одно. Кладу оба и здесь.

Против себя пишу вот что. Я посчитал то, что пели. Счёт — дело писцов, песни — певцов, и певцы не считали никогда: песнь, которая держится в голосе, не теряется, а несчитанное не убывает. Считать у нас опасались и прежде. После того, как царь сосчитал народ без выкупа, на гумне Орны встал посланник с рукой, поднятой над городом; это записал Садок. На том гумне теперь стоит Дом, при котором я считаю. Песни — не люди, выкупа за них не берут; но счёт всё равно мой, а не их. В Вавилоне песнь о битве в небесах лежит на глине, и жрецы Мардука поют её, как записано. У нас песнь держит голос. Таблички Иоседека тридцать восемь лет лежали у меня за кладкой, а певцы у Дома пели без них и не сбились ни разу.

Число я сказал вслух у ступеней, после службы, при певцах: итог в доме Набу говорят вслух, чтобы его слышали двое. Старик выслушал и спросил не сколько, а какая у меня последняя. Всякое дыхание, ответил я. Он кивнул: верно, на ней и кончаем, — и поднялся на свою ступень. Сколько их, он так и не спросил. Число осталось у меня.

Через месяц после того, как я сказал число у ступеней, вечером, когда во дворах уже зажгли светильники, ко мне в покой пришёл старик из сынов Емана. Это тот, кому я когда-то читал имена младших сыновей Емана, а он услышал в них строку вечерней песни; об этом — в пропущенном. Кимвал у ступеней за него теперь держит внук. Внук его и привёл — под локоть, как теперь водят меня, — и нёс за ним корзину, обвязанную по горлу верёвкой. Покой мой — тот, где книги Дома: лари вдоль стены, связка стопками по рукам, от Елеазара до Иоседека, и поверх последней стопки — мой перечень. В тот вечер я переносил его с воска на глину набело. Старик сел на ларь у двери, отдышался и долго смотрел на стопки. Потом заговорил: ты сказал у ступеней — сто пятьдесят. У нас в доме есть ещё одна. Её не поют.

Внук развязал корзину. В ней, в старой овечьей шерсти, лежала табличка в ладонь, из светлой глины, со сколотым углом. У нас её зовут рукой царя, сказал старик. Еман, от которого идёт их дом, — внук Самуила. Свою лестницу старик назвал мне вверх, от себя до Емана и до Самуила, как называют её певцы, и ни разу не сбился. Царь, говорят у них, отдал эту глину Еману, когда ставил певцов: в ней есть его дед. В Вавилон её унесли в этой корзине и в ней же принесли назад; у канала она лежала в горшке под полом, в сухом месте, — как моя связка за кладкой. На праздник шалашей дед старика доставал её,