Проект «Сфера-82»: Цвет и слой - Станислав Миков

— Понял. В документации опытного прогона закладываем такие узкие места как предупреждение. Не приговор, а просто сигнал.

Руденко оторвал взгляд от светового стола.

— Предлагаешь оставить физический контроль за нами?

— Только так система будет работать, — Морозов постучал ручкой по бумаге. — Машина быстро прогоняет массив координат и отсеивает очевидный математический мусор — ваши мостики и полные пересечения. А пограничные места выводит отдельным списком. Она просто сужает зону поиска сомнительных участков среди тысяч полигонов. Окончательный вердикт выносите вы, глядя на реальный рубилит.

Руденко чуть склонил голову, оценивая логику. Ланская поправила манжету белоснежного халата.

— То есть алгоритм будет искать для нас сомнительные координаты?

— Да. Если грамотно составим карту допусков, программа снимет с вас часть рутинного поиска и сохранит ваш порядок работы.

Руденко задумчиво провел большим пальцем по синей изоленте на ручке резака.

— И распечатка выдаст только проблемные узлы…

— Если согласуем параметры.

— Карту допусков я составлю, — ровным голосом ответила Ланская. — Разобью отклонения на классы, как вы просите. Но применять мы эту таблицу начнем только тогда, когда убедимся, что ваша машина без ошибок ловит явный, стопроцентный брак. Тонкие настройки не имеют смысла, если алгоритм слеп к очевидным коротким замыканиям.

— Справедливо, — кивнул Алексей. Один пропущенный цифровой мостик перечеркнет для цеха весь смысл автоматизации.

Он прижал непослушную страницу блокнота к прохладной металлической окантовке светового стола.

— Давайте набрасывать раздел опытного прогона прямо здесь, — предложил Морозов. — Как нам разделить ограничения машины и решение человека?

Вместо ответа Ланская коснулась рубилита кончиком инструмента и провела от уже показанного мостика к узкой светлой полосе между магистралями.

— Вот эти места нельзя складывать в одну графу, — сказала она. — Здесь явное короткое замыкание. Здесь узкий зазор, который надо смотреть глазами. А вот острый угол: программа увидит только координату, а резак может скруглить край.

Морозов быстро переводил увиденное в рабочий текст: явный математический дефект, пограничный участок для визуального осмотра и места, где машине придется уступить решение технологу.

— Подпись подчеркни два раза, — глухо произнес Руденко, глядя на блокнот. — Каждое сомнительное место, которое выдаст твоя программа, живой человек должен осмотреть под микроскопом. И расписаться. Иначе, если запорем партию, потом концов не сыщешь. Железке выговор не впишешь и премии не лишишь.

Алексей кивнул, вычерчивая новую колонку. Он представлял, как Громов будет ругаться, пытаясь втиснуть дополнительные признаки в тесную память К580, но цех диктовал свои условия.

Морозов собрался перевернуть страницу, когда Ланская остановила его коротким жестом.

— Спорный участок — это половина дела. Сначала нужно доказать, что в машину попали правильные данные.

Она выдвинула нижний ящик и положила на стол прошнурованный рабочий журнал. Серые страницы пестрели столбцами цифр и аккуратными исправлениями, где тройка после подчистки становилась похожей на восьмерку. Ноль рядом с буквой «О» различался только привычным глазом.

— Смотрите, как это идет по рукам, — Ланская провела ногтем по строке. — Вот контур на рубилите. Тополог снимает координаты и пишет их в журнал. Затем делают выписку. С выписки составляют чистовую таблицу. Потом оператор набивает перфоленту. И только в самом конце машина начинает искать зазор.

Руденко усмехнулся, тяжело опираясь о край светового стола.

— Весной гнали срочный заказ, — начал он. — Партия была мелкая, зато все вокруг нее бегали так, будто завтра министерство лично приедет считать наши огрехи. На одном слое нашли короткое замыкание. Не большое, не явное, а такое, что его то видно, то нет: под одним углом светового стола дорожки будто слиплись, под другим расходятся. Мастер уже начал ворчать на резчицу, резчица на мастера, ОТК потребовал остановить лист, а я, как дурак, полсмены таскал этот рубилит от стола к микроскопу и обратно.

Он помолчал, будто снова видел перед собой тот лист.

— Сначала решили, что пленка потянулась от ламп. Потом грешили на пылинку. Потом нашли на краю царапину и полчаса спорили, могла ли она дать тень на фотошаблоне. Люди, между прочим, не железные: к концу смены все уже злые, глаза режет, рука дрожит, а план никто не отменял. Мастер мне говорит: «Руденко, у тебя короткое в металле, зуб даю». Я ему отвечаю: «Не жалко тебе зуба-то?».

Ланская, слушавшая с привычной невозмутимостью, едва заметно кивнула, подтверждая, что скандал тогда вышел знатный.

— И где оказалось? — спросил Морозов.

— В журнале, — хмыкнул Руденко. — Один ретивый переписчик сместил начало координат. Мы искали дефект в левом нижнем углу физического листа, а цифры описывали середину. Там, где в журнале сходились две линии, на рубилите вообще было пустое место. Короткое замыкание, понимаешь, сидело не в кристалле, а в шапке листа.

Он постучал тупым концом резака по полю журнала.

— С тех пор я к шапке отношусь уважительно. Номер слоя, начало координат, сетка, кто снимал, кто переписывал. Все это кажется канцелярией ровно до той минуты, пока смена не начинает искать брак, которого на листе нет.

Ланская сухо добавила:

— После того случая шапку листа у нас сверяют так же строго, как линию под микроскопом. И смеяться над этим перестали быстро.

Морозов провел пальцем по краю журнальной страницы. В машинном зале такую ошибку назвали бы пустяком: неверная строка, лишний ноль, сбитая отметка начала. Здесь этот пустяк превращался в чужие часы под лампами, в остановленный лист, в спор с мастером и в испорченный срок.

— Значит, машина должна проверять не только зазор, — сказал он. — Сначала она обязана убедиться, что ей дали тот лист.

— Тот лист и тот слой, — поправила Ланская. — И с той сеткой. И с тем началом отсчета. У нас на участке это видно глазами: метка совмещения, подпись, журнал, фамилия. А для вашей программы все цифры одинаковые. Она не понимает, откуда они взялись. Значит, происхождение цифр придется описать до проверки.

Руденко одобрительно крякнул.

— Вот это уже ближе к цеху. А то обычно к нам приходят с красивой машиной, а потом удивляются, что машина обиделась на кривую бумагу.

— Машины не обижаются, — машинально возразил Морозов.

— Зато люди потом очень выразительно обижаются, — сказал Руденко. — Особенно когда им объясняют, что они два часа искали чужую описку.

Морозов посмотрел на рубиновое поле под стеклом, затем снова на исчирканный журнал. До всякой математики нужно было доказать, что в машину попали именно те