Гимны - Клод Опусов Старший

Певец говорит: я знаю, что велик Господь и наш Господь выше всех богов; всё, что хотел, Он сделал на небе и на земле, в морях и во всех безднах. Боги, над которыми он ставит Господа, живые: в табличках Энки они сидят в Совете, спорят и делят по жребию небо и землю. Облака Он поднимает от края земли, молнии делает для дождя, ветры выводит из Своих кладовых. Ветры и дожди, пишут наши отцы, водит Адад, Господин Бурь; певцы не называют никого, кроме Него.

Дальше — образы народов: серебро и золото, дело человеческих рук. Рот у них есть, а не говорят; есть глаза, уши, ноздри, руки и ноги — и ничего ими; в горле нет голоса, в устах — дыхания. Певец различает богов и образы, и я различаю. В Вавилоне новому образу открывают рот: всю ночь у реки жрецы омывают ему губы водой, мёдом и маслом, а наутро говорят, что он ест. Мальчиком я видел это из-за спин писцов дома Набу. Рот у образа был открыт. Дыхания не было.

Другая из пары — та, где припев стоит в каждой строке. Певец на ступенях поёт начало строки, двор отвечает концом: ибо вовек милость Его. Отвечают все — и те, кто пришёл с жертвой, и водоносы у ворот, и дети на плечах у отцов; дети громче всех: конец строки они знают раньше её начала. Где этот припев пели при отцах — перед Ковчегом, перед облаком в Доме, перед войском у Фекое, — я записал в пропущенном. Здесь скажу другое: я его посчитал. Счёт у меня в руках с дома Набу, там строки описи считают, как дышат. Двор ответил двадцать восемь раз; назавтра я считал снова, и сошлось. Вовек на пальцах не считают. Над собой я смеялся у ступеней, пока не пропустил ответ.

Песнь идёт, как список. Бог богов, Господь господ, Тот, кто один творит чудеса. Небеса сделал разумом, землю утвердил на водах — так и в табличках Энки: Ки поднялась из одного моря, половина водной Тиамат. Светила дал во власть: солнце — дню, луну и звёзды — ночи; в Вавилоне у солнца свой дом, у луны свой, Шамаша и Нанны, а песнь даёт им власть и ни одного дома. Египет с его первенцами; море, разделённое на части, и Израиль посередине. Фараона с войском, поют певцы, Бог стряхнул в море, как стряхивают воду с плаща. В книгах Господина Командования фараон в воду не вошёл: стоял на берегу и смотрел, как вода закрывает его колесницы, и его оставили жить, чтобы рассказал дома. Кладу оба.

Дальше пустыня, вода из острой скалы, цари великие — Сигон, царь аморреев, и Ог, царь Васана, — и земля их в наследие Израилю. На строке о том, что в нашем унижении Он вспомнил нас, старики на ступенях поднимают головы: её они поют о канале. Предпоследней строкой песнь зовёт славить Бога неба, последней — снова Господа господ, как в начале. Бога неба так зовут персидские цари в письмах, по которым стоит этот Дом. Двор ответил в последний раз — «ибо вовек милость Его», — и я ответил со всеми, уже не считая.

Зимой, когда у ворот двора ставят навес, под ним учат мальчиков знакам. Учит их левит из сынов Асафа — тот, что мальчиком месил мне глину для пропущенного, держал светильник и учился читать через моё плечо. Теперь у него свои мальчики, семеро; сидят они на циновке спиной к ветру, и восковые дощечки у них на коленях стёрты по краям: достались от отцов. Учит он их не по моей строке, а по песни. Это самая длинная из песен, что поют у Дома: двадцать две части, и перед каждой певец называет её знак, а знаки идут по порядку, от первого до последнего, как их учат. Утром учитель поёт одну часть, мальчики поют за ним, пока не перестанут сбиваться, потом каждый процарапывает её знак на своём воске. Кривой знак учитель не бранит: он поёт часть ещё раз. Один из семерых пишет левой рукой, и учитель не велит ему перекладывать палочку. Так, утро за утром, на воске встают все двадцать два. Через двор это слышно у меня в покое; последние утра я сидел на пороге.

В доме Набу знакам учили иначе. Там их сотни, и мальчик переписывает их списком, от простого к сложному, год за годом, пока рука не перестанет спрашивать глаз. Свои двадцать два мне показал старик у канала, при светильнике, за одну зиму: он выводил знак мокрым пальцем на столе, знак высыхал, пока я смотрел, и назавтра старик выводил его снова. Здесь их выучивают за одну песнь.

Над песнью стоит один клич, «Хвалите Господа», а имени нет. Певцы говорят, что по ней Давид учил Соломона — знак за знаком, как учат мальчиков: царь пел часть, сын повторял, — и что с тех пор её поют для учения, а не для жертвы. Я читаю её как песнь писца. Песнь писца я знал и прежде: в доме Набу мальчики пели свою — хвалу тростниковой палочке и сырой глине, о том, что писец сыт, а пахарь в грязи. Эта хвалит не палочку. В каждой её части ходят по кругу восемь слов, которыми зовётся договор: закон, свидетельства, заповеди, уставы, суды, слово, изречение, пути. Я выписал их на воск по частям, как выписывают статьи описи, и пересчитал дважды. Слова всё те же восемь, но не во всякой части все восемь разом: где одно повторено, там другого нет. Песнь не правят. Кладу оба: у певцов — отец, который учит сына, у меня — писец над столбцом.

Первые знаки — о пути. Блаженны те, кто идёт без порока и ищет всем сердцем; певец просит об одном — не оставить его совсем. Дальше юноша спрашивает, чем выпрямить свою дорогу, и мальчики под навесом поднимают головы: это про них. Потом пришелец: я пришелец на