Украина - Николай Дмитриевич Соболев

Наконец, Думбадзе пристрелялся, цепочка взрывов накрыла вражеские окопы, выбросив из них тряпичными куклами несколько человек. Злые «максимы» заткнулись, алексеевцы поднялись в третью атаку.

Не помогла и колючая проволока, рота сбила заслоны у околицы и ворвалась в Алчевское.

Начался вязкий, нервный, выматывающий душу уличный бой. В чистом поле, даже если в штыки на пулеметы, все просто — вперед, ура! А тут могут выстрелить из каждого окна, из-за каждого угла и забора, спереди, сзади, сбоку и сверху, с каланчи или колокольни.

Все роты батальона продвигалась быстрым шагом или бегом по трем улицам, ведшим вглубь поселка, в центре наступал Коноплев, левее — Дубровин. Махновцы цеплялись за каждый дом и сбивали темп.

— Курков!

— Я, господин капитан!

— Возьми трех юнкеров покрепче, жерди или доски, поставьте на них пулемет и несите вперед на руках!

— С-слушаюсь! — несколько растерялся Курков.

Но юнкера не подкачали, импровизированные носилки с «максимом» тащили быстро, дорогу расчищали успешно. За спиной горели две или три хаты, и Дубровин поморщился, представив, что там с жителями. Но штурм городка — дело такое, кто не спрятался — я не виноват!

Пулемет на третьем этаже коммерческого училища заставил роту залечь. Попытка атаковать разом закончилась плохо — махновский пулеметчик не дрогнул, а хлестнул длинной очередью поперек улицы и обратно, свалив сразу пятерых. Пришлось опять падать в месиво из снега и грязи, прятаться в канавы, под заборы, за углы и в любые щели.

Дубровин послал в обход через дворы половину взвода, но один из новеньких юнкеров ползком рванул вперед, оставив винтовку и сжимая в каждой руке по гранате.

— Назад! — заорал Дубровин. — Юнкер, назад!!!

Но тот прикинулся глухим, упал на землю и пробирался вперед, извиваясь змеей. Его шинель мгновенно из серой стала черно-коричневой, но только снизу.

— Рота, по пулемету залпом!!! Огонь!

Не слишком стройно бахнуло полсотни винтовок, им бодро ответил пулемет, а юнкер привстал на четвереньки и на карачках добежал до стены училища. Там, в мертвой зоне, он встал, залихватски подмигнул товарищам, отступил на шаг и одну за другой метнул обе гранаты.

Первая взорвалась на третьем этаже, вторая ударилась о карниз и упала обратно.

Пулемет замолк, рота метнулась вперед и вышибла засевших в училище. Дубровин добежал до стены, где лежал мертвый юнкер — осколком его же гранаты ему снесло полчерепа. Дотащивщие пулемет юнкера, увидев расплесканные по кирпичу серые мозги, зажмурились и отвернулись, а Курков сомлел.

После взятия коммерческого училища из махновцев как стержень выдернули. Они еще огрызались и порой весьма больно, но главным образом отступали, разбегались и прятались. Вскоре рота добралась до Юрьевского завода и тем закончила дело.

Дубровин подбивал итоги, черкая на листке в планшете — выбыло почти полсотни человек, пополнение как корова языком слизнула. А ведь будь на той стороне хотя бы пять трехдюймовок, вообще неизвестно, чем бы кончился штурм. Ранило начдива Третьякова, убило командира 3-го полка, ранило Рачевского и еще многих, только Курков в замызганном полушубке, как обычно, не имел ни царапины.

На площадь сгоняли пленных, подполковник в марковских погонах на замызганной шинели дергал их по одному на допрос, затейливо матерясь. Бог весть какими методами, но он добыл нужные сведения и вскоре поступил приказ с адресами, по которым в поселке следовало найти местных краснопузых. Поисками и арестами занималась команда подполковника, а рота Дубровина, как тогда, в Новороссийске, стояла в оцеплении.

Раненых, слава богу, не трогали — на фронте установилось молчаливое соглашение, что если раненые не сопротивлялись, их оставляли в живых и даже лечили.

Всего пленных набралось человек двести.

— Куда их? — остановил Дубровин подполковника.

— Рассортируем к хренам собачьим, — ответил тол на бегу, но посмотрел на капитана повнимательней и остановился. — Едрить, вы же Дубровин? Помню по Екатеринодару, охрененно мы тогда краснюков вздрючили!

Капитан кивнул.

Марковец выудил из-за пазухи коробку папирос, предложил закурить и объяснил:

— Ту гребаную сволочь, что командиры или, мать их, комиссары, в расход.

— А остальных? — затянулся Дубровин.

— Большую часть на рытье окопов и другие работы, хлобысь оно конем, никто этих засранцев даром кормить не будет. Ну и кое-кого в строй поставим.

— Не боитесь, что сбегут?

— Не учи отца и баста! Мы их, хе-хе, как наших там, клеймим. Так что если кто ухи наелся, пусть сбегают, через лупу и халупу, свои же кончат.

Команда подполковника тем временем вывела из толпы пленных дюжину человек и без лишних слов переколола штыками. Пленные угрюмо смотрели на казнь, Дубровин сжал зубы — при всех аргументах против, махновские татуировки под мышкой выглядели гораздо гуманнее, чем такая смерть.

Взятием Алчевска успехи корпуса закончились, так и не переломив шок от разгрома Шкуро. И вовсе не потому, что махновцы встали насмерть — насмерть встал тиф.

Черную весть принес капитан Рачевский, вернувшийся в строй и привезший из штаба дивизии новость, что в корпусе началась эпидемия. У Дубровина екнуло — в отличие от двух других рот, у него не было даже медсестры, не говоря уж о фельдшере.

Откуда и как пришел тиф, никто толком сказать не мог. То ли с Северного Кавказа, где от него почти целиком вымерла не к ночи будь помянута Таманская армия, то ли нахватались в отбитых у махновцев хуторах и поселках, но болели повально.

Роту Дубровина вернули на станцию Петровеньки — таскать носилки в санитарные эшелоны. Собственно, от «санитарных» в них было одно название — ободранные и грязные вагоны, все, которые сумели собрать. В здании вокзальчика, прямо на полу укладывали рядами привезенных на телегах стонущих, бормочущих, беснующихся в бреду сыпнотифозных, среди которых с каждым часом становилось все больше мертвых.

Обыватели забились в норы, большие чины предпочитали не соваться на эвакопункт — на свежего человека убойно действовали убойные крики бредящих и не менее убойные запахи. Из живых на станции оставались только врачи, медсестры да рота Дубровина под их присмотром, даже вездесущие мешочники и беженцы исчезли из вида.

Кое-как прикрытый шинелью, поодаль от всех лежал поручик Сабуров. Он еще был в сознании, но уже не мог даже поднять руку или говорить. Юнкер из его роты с замотанным тряпкой лицом находился при нем неотлучно, отслеживая просящие стоны, после чего ножом раздвигал своему командиру зубы и вливал в рот немного согретой воды. Рядом глухим надсадным голосом бредил поручик из третьего батальона. Бормотал он тревожно и мучительно, на два голоса: то читал лекцию по языкознанию, то ругался в адрес неведомого