Проект "Будущее". Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

— Мой рассказ о будущем ты не читала, — сказал я.

— Нет. Не было времени. Да и…

Надя выдержала паузу.

— … Для выполнения моей задачи в этом не было необходимости, — сообщила она.

— Тогда я тебя расстрою: до коммунизма я не дотянул.

— Жаль.

— Мне тоже.

— Я думала, что к две тысячи двадцать шестому… так уж точно.

— Не успели.

Я услышал Надин печальный вздох.

— Коммунизм построить непросто, — сказала Надежда.

— Очень непросто, — согласился я.

— И люди не стали бессмертными. Ведь ты же умер. Там, в том сне.

— Не стали.

— А с инопланетянами мы встретились?

— Понятия не имею. Мне об этом ничего не известно.

— Жаль.

— Возможно.

— На работу в две тысячи двадцать шестом, наверное, все на крыльях летали?- сказала Надя. — Как в романе «Каллисто».

— Я на метро ездил. Пока не вышел на пенсию.

— Я бы — лучше на крыльях.

— Я в Пи… в Ленинграде жил. Там постоянно дожди. И ветер.

— Тогда да. Тогда — лучше в метро.

Я улыбнулся.

— Ал… Саша, как ты думаешь, — спросила Надя, — в том твоём сне — всё правда?

— Надеюсь, что теперь всё это правдой не станет, — ответил я. — Или хотя бы станет, но не всё.

Скрипнула раскладушка.

Мы с десяток секунд помолчали.

— Саша, а война во Вьетнаме скоро закончится?

— В семьдесят пятом.

— Американцы проиграют?

— Разумеется.

— Это хорошо.

— Само собой.

— А что будет с Анджелой Дэвис? — спросила Надя. — Ты знаешь?

Я покачал головой — потёрся затылком о подушку.

Телевизор соседей умолк. На улице, за окном, тоскливо провыл ветер.

Я взглянул на силуэт Надиной головы и заверил:

— Всё с Анджелой будет нормально. Далась вам эта Дэвис. Спи уже, телохранительница. Спокойной ночи. Завтра утром подниму тебя на завтрак. Он у нас строго по Ромкиному расписанию. А потом… я тебя кое с кем познакомлю.

Утром я распахнул дверь стоявшего во дворе дома сарая (до появления в квартирах газа, в таких сараях хранили дрова и уголь для растопки домашних печей). Вдохнул ароматы пыли, плесени, машинного масла, бензина и подгнивших овощей. Увидел около стены знакомый силуэт — он легко угадывался под старыми покрывалами. Сердце в груди пропустило удар. Я невольно улыбнулся, наступил на собственную тень и прошёл к стоявшему у стены мотоциклу. Стянул с него самодельный чехол из старых пледов, который сам же и накинул на железного коня в конце минувшего лета (а по моим ощущениям — пятьдесят пять лет назад).

Блеснули ещё не запылившиеся накладки бензобака.

Я вздохнул и провёл рукой по потёртому сиденью мотоцикла.

Обернулся, отыскал взглядом Надю и сказал:

— Знакомься, жена. Это моя Кивачка. «Ява» двести пятьдесят тур триста пятьдесят три. Раритетная и престижная чехословацкая лошадка. С одноцилиндровым двухтактным двигателем. Бак на тринадцать литров. Вишнёвая красавица. Примерно сто тридцать килограмм надёжности и красоты. Досталась мне в наследство от отца.

Я похлопал ладонью по сиденью мотоцикла.

— Не мотоцикл, а мечта.

— Красивый мотоцикл, — сказала Надя.

— Не то слово. Шикарный! Парни при виде него лопались от зависти, когда я прикатывал на танцульки. А девчонки писались кипятком от счастья, когда я их на Кивачке катал.

— Что делали девчонки?

Надя неуверенно улыбнулась.

— Радовались, — ответил я.

— Ясно, — сказала Надя. — А почему… Кивачка? Странное название.

— Ничего странного. Это из-за маятниковой подвески с телескопическими амортизаторами. Ещё эту Яву называют Чекушкой — из-за рабочего объема двигателя. А позже назовут Старушкой, когда появятся новые модели. Но я предпочитаю «Кивачка». Два других названия мне никогда не нравились. Считаю, что для такого красавца… я говорю о мотоцикле… они оскорбительны.

Надежда улыбнулась.

— Действительно, — сказала она. — «Кивачка» всё же звучит лучше, чем «Чекушка» или «Старушка».

Я заверил:

— Гораздо лучше.

Поднял с пола давно утратившую белизну тряпку; стёр с руля следы машинного масла, оставленные на мотоцикле ещё в конце августа.

Обернулся к Наде и сообщил:

— Чекушкой мою вишнёвую красавицу называют только завистники. Увидишь, как они будут на нас зыркать. Когда мы с тобой сегодня вечером прикатим в парк «Энергетиков» на танцульки.

— На какие ещё танцульки? — спросила Надежда.

Она вошла в сарай — её тень замерла около моих ног.

Я спросил:

— Забыла? Даня и Федя нас вчера туда позвали. Сегодня в парке «Энергетиков» закрытие танцевального сезона. Парни там выступят в последний раз. В октябре танцев под открытым небом уже не будет — танцплощадку закроют до конца весны. С октября Мельников и Володин перейдут в другой коллектив. Сменят подмостки молодёжной танцплощадки на сцену в ресторане.

Надя кивнула.

— Я это помню, — сказала она. — Но мы вечером в парк не пойдём. Это исключено. Там будет многолюдно. Александр, в таких условиях я не гарантирую твою безопасность. Поэтому мы…

Я вскинул руку — призвал Надю к молчанию.

Сказал:

— Поэтому ты сделаешь для моей безопасности, что сможешь. В условиях многолюдного парка, разумеется.

— В парк мы не пойдём, — повторила Надежда. — Это не обсуждается.

Она покачала головой.

Я пожал плечами и ответил:

— Я и не обсуждаю, Наденька. С тобой. Моя безопасность — это твоя забота. С этим я полностью согласен. Но ты мне не нянька и командир. Я тебе не подчиняюсь. Прими это, как данность.

В дверной проём сарая заглянуло солнце. Я зажмурился. Мне показалось, что над Надиными свёрнутыми в кренделя косичками засветился золотистый нимб.

Надежда тряхнула нимбом и заявила:

— Саша, ты не понимаешь…

Я прервал её возражения: громко чихнул — среагировал то ли на пыль, то ли на солнечный свет. Увидел, что Надя нахмурилась. Подумал о том, что даже с нахмуренными бровями она не выглядела грозной.

— Всё прекрасно понимаю, Наденька, — сказал я. — Ты суровый профессионал. Специалист высочайшего уровня. Комсомолка. Я верю в тебя и в твоё мастерство. Ты справишься. Вот как-то так.

* * *

— Александр, сегодня вечером ты в Парк не пойдёшь, — в очередной раз сказала Надежда. — Это исключено.

Надя сжала кулаки, выпрямила спину — словно актриса, изображавшая идейную советскую активистку, выступавшую на киношном комсомольском собрании. Симпатичная. Надины косички