Воздушная кавалерия. Том 3 - Джек из тени

— Это возмутительно! — горячился один из них, тот самый наглый аристократ из моей новой роты. — Из-за какого-то выскочки-простолюдина позорят честь благородного офицера! Капитан Орлов герой, он вел людей в атаку!

Соколов, услышав это, медленно поднял голову. Его вилка замерла на полпути ко рту. Он посмотрел на компанию молодых аристократов долгим, немигающим взглядом. В его глазах не было злости, только безмерная, ледяная усталость и презрение.

— В атаку, говоришь, поручик? — его голос прозвучал на удивление тихо, но в наступившей тишине его услышали все. — Герой, значит?

Молодой офицер вскочил, его лицо покраснело от возмущения.

— Да, капитан! Он исполнял свой долг! А то, что операция пошла не по плану…

— Не по плану? — Соколов криво усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Знаешь, что пошло не по плану, сопляк? Сто двенадцать человек, которых твой «герой» уложил в землю из-за своей тупости и самовлюбленности. Сто двенадцать гробов, которые сейчас пойдут к их матерям и женам. Вот что пошло не по плану.

Он медленно встал, и все разговоры в столовой стихли. Даже повара выглянули из кухни. Соколов подошел к столу молодых офицеров.

— Я видел, как твои «герои» ведут людей в бой. Они ведут их на убой, на бессмысленную смерть, ради красивой строчки в рапорте и новой дырки для ордена. А потом, когда пахнет жареным, они прячутся за спины простых солдат и скулят о предательстве. Я потерял в той мясорубке двадцать семь бойцов, лучших разведчиков в этом батальоне. И знаешь что, поручик? Каждый из них стоил сотни таких «героев», как твой Орлов.

Он наклонился к самому лицу аристократа, и его голос превратился в ядовитый шепот.

— Так что закрой свой поганый рот. И если я еще хоть раз услышу от тебя слово «герой» в адрес этого ублюдка, я лично засуну тебе твою офицерскую честь так глубоко в глотку, что ты будешь ею срать до конца своей никчемной жизни. Ты меня понял?

Поручик стоял бледный, как полотно, его губы дрожали. Он хотел что-то ответить, но смог лишь выдавить из себя жалкий кивок.

Соколов выпрямился, обвел всех присутствующих тяжелым взглядом и, не говоря больше ни слова, бросил свою вилку на стол и вышел из столовой.

В помещении повисла гробовая тишина. Все смотрели то на униженного аристократа, то на меня. Я же молча продолжал есть свою кашу, словно ничего не произошло. Но внутри все кипело, Соколов сказал то, о чем думал каждый, кто был в том аду. Он сорвал покровы с лицемерной армейской морали, где честь мундира ценилась выше солдатской жизни.

В углу столовой, за отдельным столиком, сидел полковник Арсеньев. Он пил свой чай и, казалось, читал газету. Но я видел, что он не пропустил ни единого слова. Он не вмешался, не сделал замечания ни одной из сторон. Он просто наблюдал. И в его молчаливом нейтралитете я прочитал приговор старой системе. Арсеньев понимал, что время таких, как Орлов, проходит. Наступило время тех, кто умеет не красиво умирать, а эффективно убивать.

Я доел свою кашу и тоже встал. Проходя мимо стола притихших аристократов, я на мгновение остановился. Их наглый предводитель не смотрел на меня, он буравил взглядом свою тарелку.

— Через два часа у твоей группы стрельбы, поручик, — тихо сказал я. — Если хоть один твой боец не уложится в норматив, вся твоя группа отправится на две недели драить столовую. И ты вместе с ними.

* * *

Роскошный, отделанный темным дубом и бордовым бархатом кабинет сенатора Игната Платоновича Орлова больше походил на тронный зал мелкого европейского монарха, чем на рабочее место государственного мужа. Огромный стол из карельской березы, на стенах картины в тяжелых позолоченных рамах, в углу коллекция старинного оружия. Здесь все кричало о власти, богатстве и незыблемости положения его хозяина.

Сам сенатор, грузный мужчина с одутловатым лицом и тяжелым, бычьим взглядом, мерил шагами свой кабинет. Дорогой английский костюм сидел на нем как на корове седло, а налитое кровью лицо никак не вязалось с образом утонченного аристократа. Он был зол. Нет, он был в ярости. Новость о том, что его племянника, его Глебушку, не просто отстранили, а собираются отдать под трибунал, как какого-то простого солдафона, была для него личным оскорблением, пощечиной, нанесенной на глазах у всего света.

— Неблагодарные твари! — прорычал он, останавливаясь у окна и глядя на проплывающие над столицей дирижабли. — Мой род веками служил этой Империи! Мы проливали кровь! А они… они смеют судить моего племянника из-за какого-то безродного выскочки! Из-за какого-то Строганова!

Его помощник, юркий человечек с лицом ласки, семенивший за ним, подобострастно кивал.

— Возмутительно, ваше сиятельство! Но, может быть, стоит проявить гибкость? Князь Барятинский… он человек сложный.

— Гибкость⁈ — взревел Орлов, разворачиваясь так резко, что помощник отшатнулся. — Это они должны прогибаться передо мной! Я Орлов! А этот Барятинский просто выскочка, такой же, как и его новый протеже! Я раздавлю их! Обоих!

Он бросился к своему столу и нажал кнопку вызова на массивном коммуникаторе.

— Соедините меня с приемной Князя Барятинского! Немедленно!

Через несколько минут напряженного ожидания, в течение которых сенатор выпил два больших бокала коньяка, динамик коммуникатора ожил.

— Приемная командующего Дальневосточным Корпусом, слушаю вас.

— Это сенатор Орлов! Мне нужен Князь!

— Одну минуту, ваше сиятельство.

Снова ожидание, еще более мучительное. Наконец, раздался спокойный, чуть усталый голос Барятинского.

— Слушаю вас, сенатор.

— Князь! — Орлов не стал тратить время на любезности. — Какого дьявола происходит в вашем Корпусе⁈ Моего племянника, капитана Глеба Орлова, офицера, дворянина, собираются судить по доносу какого-то безродного лейтенанта! Я требую немедленно прекратить это безобразие!

В динамике на секунду повисла тишина. Затем Барятинский ответил, и в его голосе не было ни капли эмоций.

— Сенатор, в моем Корпусе судят не за доносы, а за преступную халатность, повлекшую гибель более сотни имперских солдат. И происхождение обвиняемого не имеет в этом вопросе никакого значения. Закон един для всех.

— Закон⁈ — Орлов рассмеялся коротким, лающим смехом. — Не смешите меня, Князь! Вы прекрасно знаете, что есть закон для черни, и есть привилегии для тех, кто составляет опору трона! Мой племянник герой! Он…

— Ваш племянник, сенатор, — ледяным тоном перебил его Барятинский, — трус и бездарь, который умудрился за два часа угробить роту. И если