Казачонок 1861. Том 7 - Сергей Насоновский

Машка стояла рядом на чурбачке и сопела мне в ухо.

— А почему тонко так?

— Сохнуть быстрее будет.

— А если я хочу потолще?

— Тогда это уже не пастила выйдет, а невесть что.

Она подумала и важно кивнула.

Солнце в тот день припекало хорошо, так что поддоны я поднял на крышу навеса, взобравшись по приставной лестнице. Только отвернулся, гляжу, Машки нигде нет.

— Гриша, а я туточки! — раздалось сверху.

— А ну слазь живо! Сейчас и пастилу перевернешь, и сама шлепнешься!

— Не шлепнусь, я ловкая! — тараторила она, сползая вниз. — Ну что теперь, Гриша?

— Теперь ждать.

— Опять ждать?

— А ты думала?

Она тяжело вздохнула, будто после трудового дня, а потом, с моего дозволения, принялась вылизывать миску, в которой оставалась сладкая масса. Я только улыбнулся и махнул рукой, сам же занялся вареньем.

— Ну что, наварили? — спросил дед, оглядывая меня и чумазую Машку.

— Угу, — сказал я. — Варенье вон остывает. Как повечеряем, скажу Аленке, чтоб по горшкам разложила. А пастила на крыше сохнет. Ее на ночь домой занесу.

К вечеру я полез проверить поддоны и увидел, что поверхность уже схватилась тонкой пленочкой. Осторожно тронул уголок пальцем и остался доволен. Не зря, кажись, затеял.

На следующий день, ближе к полудню, когда я в очередной раз полез смотреть пастилу, залаял Черныш, новый пес соседей Бурсаков. Появился он у них этой весной.

Я спустился вниз и повернулся к воротам. Там стояли трое горцев.

Старший сидел на сером коне, выпрямившись так, будто кол проглотил. Борода седая, лицо чуть одутловатое. По бокам от него держались два джигита помоложе. Один мне был незнаком. Второго я узнал сразу. Это был тот самый горец, что встретился мне давеча на дороге, увидел мерина и пустил своего коня в галоп.

Вооружены были все трое, но вражды в них не чувствовалось. Да и чревато такое в станице. Остановились у ворот, дальше не лезут, не окликают, просто ждут.

За спиной послышались шаги деда.

— Кто там? — спросил он негромко.

— Горцы.

— Много?

— Трое.

Он хмыкнул.

— Ну, коли так, надо спросить, с чем пожаловали.

— Я выйду, дедушка. Кажись, знаю, зачем они тут.

Я откинул засов и шагнул за ворота, прикрыв за собой створку. Остановился рядом с ними.

— Салам алейкум, уважаемые. С чем пожаловали к моему дому?

Седобородый сказал что-то низким голосом, но я ни слова не понял. Второй, помоложе, перевел вполне сносно:

— Алейкум салам. Мир твоему дому, казак. Пришли мы не ссору искать.

— И вам здоровья, — ответил я. — Добре, коли без ссоры. Слушаю вас.

Старший коротко что-то бросил. Толмач тянуть не стал.

— Покажи коня.

Я помолчал, потом кивнул.

— Добре. Обождите малость.

Вернувшись во двор, я в двух словах объяснил деду, что горцы хотят глянуть моего трофейного мерина. Тот только кивнул, велел показать. Мол, что тут такого.

Я отвязал мерина от коновязи, взял за повод и вывел к воротам. Гнедой сперва шел спокойно, только ушами поводил. А вот когда увидел седобородого, сразу подобрался. Морда вытянулась, ноздри дрогнули.

Старик спешился и медленно шагнул ему навстречу. Сказал что-то тихо на своем и протянул ладонь.

Мерин фыркнул, ткнулся носом тому в плечо и потянулся к руке.

Тут и без всякой тамги все стало ясно. Конь его узнал.

Старик провел ладонью по шее мерина, по гриве, потом обошел сбоку и указал на левую ногу. Молодой переводчик сразу заговорил:

— Это наш конь, казак. Его абреки увели у нас. Тут знак нашего дома, ошибки быть не может.

Я перевел взгляд на того джигита, что недавно повстречался мне на дороге. Теперь понятно, отчего его тогда перекосило. Узнал коня сразу, а дальше, видно, один лезть разбираться не решился. И правильно, между прочим, сделал.

— Мерина этого я трофеем с тех абреков и взял, — сказал я. — Точнее, мне его офицер отряда драгун отдал за помощь. Погоняться за ними пришлось знатно.

Старик внимательно посмотрел на меня и что-то негромко сказал толмачу.

Пришлось рассказывать все как было. Про табун, про абреков, про драгун, про поручика Бекетова. Как после дела офицер дозволил мне взять долю из трофеев, и я выбрал именно этого мерина, потому что остальное мне не приглянулось.

Молодой переводил почти без запинки, а седобородый слушал, не перебивая. Только руку с шеи коня так и не убрал.

Когда я договорил, повисла короткая пауза.

— Ахмед верит тебе, — сказал толмач. — Но конь от того краденым быть не перестает. Ты не вор, но дело это не меняет.

Я в тот же миг заметил, как напрягся третий, самый горячий из молодых. Видать, готов был встрять. Но старик почувствовал это раньше меня, сердито бросил ему несколько слов, и тот сразу осекся, шагнув назад.

После этого Ахмед снова повернулся ко мне и заговорил уже мягче.

— Не будем ссориться, — перевел толмач. — Пусть старшие решат по обычаю. Как рассудят, так и будет.

— Вот это верно, — сказал подошедший дед. — Такой вопрос с атаманом решать и надо.

Дедушка, конечно, сперва учтиво поздоровался с горцами, особенно с Ахмедом. Мне даже показалось на миг, что они раньше где-то пересекались, но это я решил отложить на потом.

Тянуть не стали. Я попросил всех обождать, и уже через четверть часа мы с дедом и трое горцев шли к станичному правлению. Первым зашел я. Атаман был занят, потому о случившемся рассказал писарю Дудке. Тот выслушал внимательно и попросил обождать.

Минут через пятнадцать вышел и сам Гаврила Трофимович.

— Салам алейкум, уважаемый Ахмед, — поприветствовал он горца и его спутников.

Те ответили почтительно. Я понял, что они точно не в первый раз видят друг друга.

Расселись под навесом возле правления. Кроме атамана были писарь Дмитрий Дудка, дед Игнат и еще двое из совета стариков. Вполне хватало, чтобы дело рассудить по совести.

Мерин стоял тут же, в стороне, привязанный к коновязи, и время от времени поводил ухом, будто сам понимал, что решается его судьба.

Говорили долго. Я снова рассказал все как было. Потом толмач пересказал со слов старика их историю. Коня у них абреки увели