Казачонок 1861. Том 7 - Сергей Насоновский

Верхом не сподручно, вот и решил проверить трофейного мерина. Запряг его в телегу, подкинул на задок пару рогож, чтоб бочонки не катались и сел на облучок. В целом горская лошадь показала себя вполне достойно. По началу косился на меня, конечно, но копыта переставлять не прекращал.

Татьяна Дмитриевна вытерла руки о передник:

— Гляди, Гриша, не растряси. Меду туда не пожалели. Если выронишь больно жалко трудов будет, а так зимой как найдешь!

— Да довезу, не бойтесь.

Настя рядом стояла, уставшая от хлопот на жаре. Волосы выбились из-под платка, но глаза веселые, даже подмигнула мне на прощание.

Ехать тут было всего ничего, думаю, что даже на руках я перенес бы шустрее, чем времени на упряжь потратил.

Навстречу мне показался всадник. Это был горец, обычный на вид, ничем не приметный. В запыленной черкеске, с уверенной посадкой, оружия не видать. Я бы, может, и внимания на него не обратил, мало ли по каким делам тот в Волынской.

Но увидел, как он сначала безразлично мазнул взглядом по телеге. А потом задержался на коне, тут же натянув поводья. Жеребец его при этом головой махнул и всхрапнул недовольно.

Я остановил мерина.

Несколько мгновений мы молчали и просто смотрели друг на друга. Потом незнакомец медленно перевел взгляд на правую заднюю ногу мерина, туда, где располагалось клеймо. Лицо у него при этом резко изменилось и напряглось.

Я подобрался, не понимая, что от него ожидать.

— Ты чего, уважаемый?

Он не ответил.

— Узнал, что ли? — спросил я уже жестче. — Откуда мерина этого знаешь?

Горец дернулся, будто только теперь что-то вспомнил. В глазах у него мелькнула тревога, то ли злость, то ли все сразу, я так и не понял.

Я слез с облучка на дорогу.

— Стой. Погоди. Где ты его видел?

Он снова не ответил. Лишь скользнул по мне взглядом, после чего, коротко оглянувшись на пустую дорогу, хлестнул коня плетью и ускакал прочь, словно за ним гнались.

— Ах ты ж… — задумчиво почесал я затылок, поняв, что история с трофейным мерином скорее всего еще не закончена.

— Да уймись ты уже! — гаркнул дед. — У него вон пятеро казачат на поруках, а тут ты пристала, как банный лист к заднице.

— Ну, Гриша, скажи деду, что ты обещал! — насупилась Машка.

Я только рассмеялся.

— Да ладно тебе, дедушка. Часок, и побегу. Коли пообещал, слово назад не воротишь. Дуй, егоза, к стряпке. Сейчас вареньица наварим.

Дед только рукой махнул и ушел к своему любимому креслу у бани, а Машка тут же юркнула впереди меня.

На деле я затеял не одно только варенье. Захотелось попробовать сделать абрикосовую пастилу. Девчата, может, и лучше бы сладили, да я, признаться, за последние дни от бабьей болтовни малость устал. А Машка… что Машка. Та, как сорока: трещит без умолку, носится туда-сюда, но не мешает, а только веселья добавляет.

У Татьяны Дмитриевны выпросил на это три корзины абрикосов. Первым делом растопил печь в стряпке, потом принялся перемывать плоды. Два раза воду сменил, после чего выложил их обсыхать на поддон.

Полежали они совсем немного, а уже глядишь, желтые, мягкие, душистые, так и просятся в рот.

— Можно? — потянулась Машка к самому красивому.

— Руки мыла, помощница? — спросил я с улыбкой.

— Конечно.

— Когда?

— Так-то вчера было.

— Ой, Маша-маша, горе наше, — сказал я, потрепав ее по голове.

Пришлось самому тащить девочку к бочке, поливать из ковша и заодно отмывать чумазую моську. Как только она заслуженно слопала абрикос, я усадил ее рядом и велел разделять плоды пополам, а косточки складывать отдельно.

Сначала она старалась на совесть. Даже язык от усердия высунула. Потом я заметил, что Машка придумала себе забаву: одну половинку в миску, вторую в рот, а косточку кидает в ведро, стоявшее примерно в сажени от лавки.

— Машка.

— Я только попробовала.

— Вижу, вижу. От твоих проб у нас на варенье ничего не останется.

— А вдруг они испорченные? Я ж проверить должна.

— Ну да. Спасительница ты наша.

— Угу, я такая! — растянулась она в улыбке.

В следующий раз, как заметил ловко исчезающий у нее во рту абрикос, я тихонько щелкнул егозу по лбу. Машка возмущенно засопела и тут же принялась изображать смертельную обиду.

— Все. Я больше не помогаю тебе, Гриша, коли так.

— Тогда и пастилу с вареньем тоже есть не будешь.

Она задумалась ненадолго.

— Ладно. Тогда я только самые мятые кушать стану.

— Договорились, — улыбнулся я.

На печь поставил большой чугунок с очищенными от косточек абрикосами. Плеснул немного воды, выдал Машке длинную деревянную ложку и подставил ей чурбак, на который она тут же вскарабкалась.

— Мешай теперь и гляди внимательно.

Поначалу она взялась за дело бодро, но, когда печь раскочегарилась и в чугуне все закипело, чутка растерялась.

— Гриша, оно булькается.

— А ты не зевай.

— Я не зеваю, я думаю.

— О чем?

— Когда уже есть станем. Охота же!

— Сначала пастилу сделаем, а потом уже и за варенье возьмемся. Торопиться не надо. Поспешишь, людей насмешишь. Слыхала такое?

— Слыхала, — вздохнула девочка.

Мякоть тем временем разошлась как надо. Абрикос размяк, пустил сок и начал густеть. Я добавил немного меда, еще раз сам хорошо перемешал и снял чугунок остывать. Потом стал протирать все через сито в большую миску.

Вот тут Машка опять ожила.

— Я тоже!

— Ты все мимо раскидаешь.

— Не раскидаю.

Разумеется, после первой же попытки горячий абрикос оказался у нее на щеке и на платьице.

— Ай, жжется! — взвилась она.

— А как ты хотела? Надо протирать через сито, а не на щеки намазывать.

Я глянул на нее и не выдержав, хохотнул.

— Чего ты смеешься?

— Да ты бы себя видела. Теперь сама как абрикос.

Она тут же вытерла щеку пальцами и запихнула всю пятерню в рот.

— Вкусно-то как!

После протирки масса стала ровная, однородная, без кожицы и жилок. Я принес два больших поддона, что мы для яблочной пастилы приготовили, и чистую белую холстину, которую