Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

Первым кивнул Шорников.

— Лесотех даст сырьё, товарищ Шереметьев. Но если ваши дрожжи окажутся ерундой…

Он многозначительно умолк.

— Не окажутся, — уверенно ответил я.

Валентина меж тем подвинула к себе лист бумаги.

— Вот, пишите сразу: дрожжам необходимы сушка, помол, обжаривание, потом что-то можно будет добавлять в тесто и суповые концентраты. Мы сможем помочь, у нас постоянно что-то новое опробуется. Выясним, сможет ли человек это съесть…

— И не умереть после этого, — тихо заметил Романов.

— Ну что ж, — сказал Егоров, поднимаясь. — Дело интересное, дело нужное. У нас на «Степане» тоже добровольцев записывают, технику собирают, шанцевый инструмент… сдаётся мне, товарищ Шереметьев, дрожжи эти куда раньше понадобятся, чем мы думаем.

И был он совершенно прав.

Люди разошлись и в комнате сразу стало необыкновенно тихо.

Ленка молча собирала стаканы; тишина повисла нехорошая, ждущая какая-то тишина.

— Тебя проводить? — спросил я наконец.

— Не надо… — покачала она головой, не глядя на меня.

Опять повисло недоброе молчание.

— Хорошо, — сказал я, хотя понимал, что с Ленкой всё совсем не хорошо. — Тогда… на завтра задачи понятны?

— Понятны… — она кивнула, аккуратно завязала тесёмки на папке, прижала её к груди и подняла на меня глаза, очень серьёзные, совершенно не те, что вчера вечером.

— Только… Саша… Если ты всё решил по правилам делать… — она вдруг запнулась, с неожиданной злостью тряхнула головой, — то ни черта мы не успеем.

Я молча смотрел на неё; кажется, Лена тоже догадывается…

— Знаешь, куда людей сейчас направляют? Добровольцев наших?

— Знаю. На оборонные работы, окопы рыть, траншеи, и…

— Если бы просто «на окопы!»… — голос её упал почти до шёпота, — на Лугу. На реку Луга.

Я почувствовал, как внутри всё холодеет.

— Откуда ты знаешь?

— Бумаги директору сегодня носила, — она покосилась на дверь, хотя в коридоре уже никого не было, — списки, люди, машины, кто, когда, сколько… Всё расписано, — голос её дрогнул.

— Походит всё ближе немец…

Эти слова она произнесла совсем тихо. И да, она была совершенно права.

Немец подходил всё ближе, времени оставалось всё меньше.

— Значит, будем рисковать, — спокойно сказал я. — Обком — это хорошо, а и своя голова на плечах иметься должна.

— Саша… немец на Ленинград прёт!.. — голос её зазвенел. — На границе его не остановили, в Прибалтике не остановили, и…

— И мы его остановим здесь. Не падай духом, Лена!..

Она вздохнула.

— Я тебе ещё не всё сказала. Институт наш эвакуировать будут. На Урал. Стране гидролизные заводы нужны…

— Это ты тоже в бумагах подсмотрела?..

— Нет, это мне Василий Иванович сказал.

— То-то Лебедев мне материалы собирать велел…

— У него чуйка, у Лебедева, — сообщила Ленка. — Но мы…

— Никуда эвакуироваться не станем, — врубил я без тени сомнения.

27 июня 1941 года

На следующий день обнародовали приказ об эвакуации института. Основная масса сотрудников — в Свердловск. Небольшая группа — в Челябинск. Эвакуировались с семьями; времени на сборы давали всего ничего.

Обстановка на работе мгновенно изменилась — буквально на глазах.

Ещё неделю назад тут кипела работа, сотрудники спешили по коридорам с бумагами или колбами, хлопали двери лабораторий, где-то грузили автоклавы, где-то проверяли гидролизат, где-то оценивали выход спирта, на сколько процентов удалось его поднять; обсуждали новые штаммы, усовершенствования оборудования, стойкость футеровки — то есть антикислотного покрытия внутри агрегатов.

А теперь всё это напрочь исчезло.

Стояли вдоль стен длинные деревянные ящики, куда торопливо упаковывалось самое ценное оборудование, на полу белела стружка, валялись обрывки серой упаковочной бумаги, куски бечевы; лязгал металл, отвинчивались гайки, то, что можно было снять — снималось.

Но, конечно, вывезти удалось бы далеко не всё. Тяжёлое оборудование оставалось — те же автоклавы, дрожжевые чаны, сепараторы.

И там, где остальные видели беду и разорение, я видел возможности.

Во-первых, освобождается оборудование. Всё вывезти невозможно — значит, моя производственная база существенно увеличится.

Во-вторых, сырьё — уголь, древесина, кислота и прочее. Их тоже никуда не повезут.

В-третьих, меньше станет лишних согласований: часть начальства уедет, часть будет занята эвакуацией, и любое дело можно будет двигать быстрее, если брать ответственность на себя.

Разговоры в институте тоже изменились.

Никто уже не обсуждал технологические режимы. Говорили совсем о другом — дадут ли в Свердловске квартиры, будет ли работа для домочадцев, сколько займёт дорога, как бы не потерялось в дороге уникальное оборудование…

И, конечно, оставался немой вопрос — когда назад? Когда домой?

Я впервые видел настоящую эвакуацию, не в кинохронике и не на пожелтевших фотографиях.

Это совсем не походило на бегство, никто не кричал, не суетился, не хватался за голову, наоборот — работали размеренно, почти буднично. Тщательно упаковывали микроскопы, заполняли описи, крепко заколачивали крышки ящиков.

Мы с Катей собрали целый ящик лабораторных журналов для Лебедева. Сама Катя кусала губы, краснела и почти не поднимала на меня глаз.

— Кать, что случилось? Ты сама не своя? Это из-за трудовой повинности или —

— Из-за эвакуации, — шепнула она, по-прежнему не поднимая глаз.

— А что ж тут такого? На Урале нужны заводы, нужны специалисты. Ничего удивительного.

— Нет… я ехать не хочу, а придётся…

— Почему придётся?

— Семья, родители старенькие, брат болеет… а тут говорят, что окопы уже на Луге копают. Что будет, если немцы сюда придут?

— Сюда, в город? Не должны дойти. Ленинград не тот город, который можно взять с ходу.

— Откуда ты знаешь?..

Знала б ты, Катя, откуда я знаю…

— Ленинград не сдадут, немцу здесь не бывать, — сказал я со всей убеждённостью на какую был способен. — Но ты, Катя, и в самом деле уезжай. Алексею Николаевичу помощь там нужна будет, на голом месте всё налаживать.

— А ты, Саша?

— Я тут нужнее, — сказал я и принялся забивать последний гвоздь в крышку ящика с журналами и протоколами.

…Митингов и собраний больше не устраивали. Просто на доске