Михаил Королюк - Квинт Лициний 2

Она подтянула коленки и, уронив голову, обхватила их руками. Теперь я видел только ее макушку и поникшие плечи.

Лет десять-пятнадцать назад, там, в циничном будущем, я бы в первую очередь подумал бы о том, а не ведется ли сейчас со мной расчетливая игра; холодно анализировал, сколько в этой сцене от искусства кокетства и тонкого умения манипулировать мужчинами; взвешивал плюсы и минусы в открывающихся возможностях.

Год-два назад я бы испугался за целостность кокона, которым кропотливо оплел свой затхлый мирок.

Сейчас же сердце дерзко, по-мальчишески кричало «хочу любить!», и мне нечего было противопоставить этому горячему зову, рвущемуся из самой глубины души. Поэтому я просто ткнулся в темечко губами и, глубоко вдохнув запах волос, замер. В ушах будто зашумело море.

Мы молчали, и мне было хорошо и покойно.

Потом я отодвинулся и взял ее покорную кисть. Пальцы оказались холодными, и мне пришлось припрятать их между ладошками.

– Понимаешь, – начал я осторожно подбирать слова, – что сделано, того уже не исправить. И пусть…

– И как дальше жить? – бесцветно спросила она, все так же упорно глядя вниз.

Я замер, вспоминая.

«Ты самая красивая», – неискренне шепчу в ухо, а пальцы уже торопливо теребят пуговичку на блузке.

«Я обязательно позвоню», – киваю в закрывающиеся двери ободранного «Икаруса», и, чуть выждав, метко забрасываю скатанную бумажку с номерком телефона в оплеванную урну.

«Дети спят уже?» – и, деловито отводя глаза на вешалку, – «мне срочняк подкинули, жрать хочу – не могу…»

– Как жить… – растерянным эхом повторил я, а потом решительно выдохнул, – да просто жить! Жить, Томка! Это ж так здорово! Только давай договоримся не петлять по дороге, и вот тогда жизнь будет нам в радость.

Она слушала, водя тонким пальцем по одеялу, а потом подняла на меня поблескивающие влагой глаза:

– Ты… А ты сможешь простить?

На скуле нарисовалась влажная дорожка. Я мягко провел пальцем, стирая, и, улыбнувшись, кивнул:

– Да, прощаю, – помедлил и добавил, – не с легкостью, но с радостью. Правда.

Она с облегчением выдохнула, потом чуть слышно шмыгнула носом и попросила с едва заметной укоризной:

– И не торопи меня. Мне ведь не просто.

Я развел руками:

– Извини… Мне просто нравится слышать твой голос и радостно видеть тебя. Тебя это не обижает?

– Нет, – мотнула она довольно головой и улыбнулась с легкой иронией, – слушай на здоровье. И… мне с тобой тоже очень хорошо.

Четверг, 06 октября 1977, утро

Ленинград, ул. Чернышевского

– Za ushko da na solnyshko… – Фред медитативно покачивался с пяток на носки и обратно у приколотого к стене изображения уха формата А4.

– Ja, ja, Kemska volost, – отозвался развалившийся в кресле Джордж.

– А кто будет солнышком? – невинно вопросил Карл от окна.

– Явно не мы, да? – фривольный тон Джорджа намекал на какую-то непонятную Синти игру слов.

– А жаль, отчетливо жаль…

– О чем эти клоуны базарят, Фред? – Синти за последние недели вполне освоилась в компании «архивариусов», которые сошли ей за подружек.

Фред подробно разъяснил, не поскупившись на сочные детали. Синти немедленно налилась гневом.

Нет, вопрос секса для нее стоял остро, с этим не поспоришь. В консульстве – никого, соседи по дипломатическому корпусу тоже не интересны: женатые стариканы и зеленая молодежь. В последнее время она даже на некоторых примелькавшихся парней из наружки начала посматривать с интересом. Понятно, что ничего не случится, но отчего ж не помечтать-то?

Пригасив гнев, она внимательно посмотрела на мужчин сквозь приспущенные веки. У, гады, опять разыгрывают… Ну и слава богу, секс с ребенком ей не интересен даже сейчас.

– Кстати, – объявила она, – я тут подумала…

Фред лениво приподнял руку, прерывая:

– Синти, золотце, ты вчера ничего необычного не ела?

Она непонимающе моргнула, припоминая вчерашнюю диету. Со стороны шефа полетело премерзкое хихиканье.

Гады, однозначно, гады. Ну, ничего, хорошо смеется кто? Вот именно…

– Итак, я подумала, – с нажимом продолжила она, – возьмем за исходный пункт связку из осведомленного отца и сына-связника. Мотив – желание уйти за кордон. Окей, принимается, разумная версия, не хуже других. Тогда я постулирую, что сын должен учиться в специализированной английской школе.

В комнате стало тихо. С лиц мужчин сползло дурашливое выражение.

– Смотрите, – продолжила Синти с энтузиазмом, – отец – информированный секретоноситель. Значит – входит в местную элиту. Он хочет лучшей жизни на западе для себя и своего сына. Значит, он будет его к этой жизни готовить. В частности – предоставив наилучшую возможность для изучения языка.

– Хо-хо, – сказал Фред и с силой растер лицо. Его покрасневшие глаза теперь смотрели серьезно. – Дальше.

– Я узнала, в городе всего двадцать две специализированные школы с углубленным изучением английского. Если брать два последних класса, это порядка тысячи мальчиков. В общем… – она поколебалась, но продолжила, – за неимением других идей, можно отработать эту. Шансы неплохи.

– Шансы неплохи, шансы неплохи, – возбужденно забормотал Фред, почти бегом нарезая круги по кабинету, – но как туда попасть?

Синти торжествующе улыбнулась:

– А давайте замутим обмен специалистами? В рамках разрядки международной напряженности и налаживания взаимопонимания между народами? Мы им три десятка русистов на практику месяца на три, изучать преподавание литературы в старших классах. Типа, у нас очень растет интерес к этим предметам, мы аж все в восхищении от всего русского. Они на это клюнут. Зная Советы – они наших практикантов, как носителей языка, сами засунут в английские школы. Ну, а дальше – дело техники.

– Так, – Фред помолчал, раздумывая, а потом хлопнул в ладони, – супер. Умница. Карл?

– Да, – сказал тот, глядя на расплывающееся колечко дыма, – хорошо. Действительно хорошо. Я в Москву.   

– Мы в Москву, – набычился Фред.

– Хорошо, – не стал спорить Карл, – мы.

Четверг, 06 октября 1977, день

Ленинград, Измайловский пер.

Мы встретились внезапно. Я только что опять навестил Тому и лично убедился, что больная твердо встала на путь выздоровления. Она явно обрадовалась моему появлению и почти час радостно прощебетала, прежде чем я начал замечать у нее признаки усталость. Теперь я, мечтательно улыбаясь, неторопливо спускался по лестнице.

Обстановка навевала определенный склад мыслей. Именно такие лестницы достойны называться «парадными». Высокое окно, выглядывающее на белоснежную колоннаду Собора и бывшие казармы Измайловского полка, давало достаточно света, чтобы в полутьме не терялись ни вязь лепнины на стенах, ни дореволюционный кафель шашечками на площадке между этажами, ни отполированное за десятилетия руками жильцов дерево перил.