Михаил Королюк - Квинт Лициний 2
– Испытания не проводились?
– Нет. Дорого и вероятность аварии такого типа крайне низка.
Андропов молча смотрел сквозь экран монитора с плывущими контурами Европы и обдумывал услышанное. У него не было ни грана сомнения в том, что эта крайне низкая вероятность весьма скоро реализуется, иначе зачем бы «Сенатор» обратил на это его внимание? Осталось понять, чем это может грозить и можно ли это как-то предотвратить.
– Юрий Владимирович? – Устинов похлопал его по локтю.
– А? А, да… – он встряхнул головой. – Мы получили предупреждение из достоверного источника… Очень достоверного, товарищи… Система пассивной безопасности «Бука» в случае аварии такого рода не обеспечит надежное распыление активной зоны в верхних слоях атмосферы. Нам рекомендуют, – Андропов достал из внутреннего кармана листок и прочел, – «принудительное выбрасывание ТВЭЛов газовым исполнительным механизмом».
– Слушай, – Устинов многозначительно взглянул на него, – но чтоб такое советовать, надо, во-первых, знать даже не схему нашего реактора, а все в деталях. Во-вторых, иметь значительный опыт конструкторских работ по реакторам. И, в-третьих, иметь некий опыт спуска аппаратов в атмосферу. И кто это такой шустрый? Нет, кто – понятно, как говорится, тут только я, да мы с тобой. Но с чего это вдруг они стали нам подсказывать?
Юрий Владимирович улыбнулся, словно извиняясь, и развел руками:
– Как говорится, без комментариев. Но, Дмитрий Федорович, я очень, очень прошу отнестись к этой рекомендации крайне ответственно. Источник серьезней некуда, поверьте мне.
Устинов слегка пожал плечами и повернулся к Титову:
– Герман, сколько до следующего запуска?
– Полгода. Только что крайний был, «Космос-954», восемнадцатого сентября.
– Ну, хорошо, – Устинов коротко кивнул, – обещаю, задачу конструкторам поставлю. Но надо будет сначала оценить объем. Может быть для этого всю компоновку менять придется. А там изделие очень непростое. В восемьсот килограмм реактор смогли уложить. Тебя только этот вопрос интересовал?
– Да, – Андропов твердо посмотрел на коллегу по Политбюро, – интересовал и очень беспокоил.
– Ну, считай, что ты скинул свое беспокойство мне. Разберемся. Пообедаем?
Они шли в столовую, перебрасывались малозначащими фразами, а в голове у Андропова который день настойчиво вертелись одни и те же вопросы: «Ну, почему „Сенатор“ шлет такие материалы именно мне? Ладно, первые письма были по профилю Комитета. Ну, почти все… Но сейчас? С какого бока надо писать об этой инфляции председателю КГБ? О месторождениях ниобия и алмазов? Об атомном реакторе спутника? Да, даже по таблеткам Леонида Ильича можно было бы найти иного адресата. Понятно, что стране прокладывают путь в будущее, дают точку опоры. Но почему это делают именно через меня? Ведь я не первый и, даже, не третий в иерархии. От силы пятый-шестой. Что же такое „Сенатор“ видит в будущем именно обо мне»?
Юрию Владимировичу страстно хотелось узнать ответ на этот вопрос. И побыстрее.
Среда, 05 октября 1977, утро
Ленинград, Измайловский пер.
– Ну, ты как? – сразу от двери обеспокоенно уточнил я и завертел головой в поисках стула.
Тома сдвинула под одеялом ноги правее и кивнула, мол, садись на тахту. Я обрадовался – так даже лучше.
– Уже легче… – она поддернула одеяло повыше и опустила руки поверх. Тонкие пальцы сразу начали суетливо теребить ткань. Тома взглянула на них с укоризной и сцепила кисти в замок. – Глотать уже почти не больно, но температура по вечерам еще есть. И голова иногда болит.
Она полусидела, откинувшись на две подложенные под спину подушки, а тепло рыжевато-каштановых волос не давало забыть о разгулявшемся за окном листопаде. Мой взгляд невольно заскользил ниже, от прядей к ровному носику с горсткой неярких веснушек. Потом дальше, к живущей своей жизнь ямочке на щеке и, по стройной шее, к чуть выглядывающей из-под одеяла тонкой ночнушке. В ее вырезе началом легкого изгиба проступали две тонкие косточки, а в беззащитной впадинке между ними билась, гипнотизируя меня, торопливая жилка.
Я с трудом отмер и, стесняясь охватившей меня нежности, перевел взгляд левей, на дальний угол пододеяльника. Там лежала, отброшенная, книга с узнаваемой обложкой: «Антимиры». Рядом, вытянувшись во всю длину, разметался знакомый котярий. Он даже не потрудился приоткрыть глаза, настаивая на том, что, де, спит, но самый кончик пушистого хвоста нервно подергивался.
– Забавное соседство, – улыбнулся я, лихорадочно ища тему для непринужденной беседы.
Тома посмотрела туда же и непонимающе вздернула бровь.
– Ну… «Мой кот, как радиоприемник…», – продекламировал я.
– А! – посмеялась она, – точно. А я и не заметила совпадения.
Кот прянул ушами и, приподняв голову, недовольно осмотрел нас.
– Точно, и глаза зеленые, – хихикнула Тома и слегка подергала его за заднюю стопу, – что Васька, ловишь мир? О тебе писали?
Тот недовольно выдернул лапу, с предельно брезгливым выражением морды оглядел ее и начал демонстративно вылизывать.
Я придвинулся к Томе и наклонился, вглядываясь. Склеры были чуть покрасневшими, кожа бледней, чем обычно, но по углам челюстей уже не выпирали лимфоузлы, а из-под глаз почти ушли темные круги. Губы, избавившись от сухих корочек, опять стали милыми и желанными. Тонкие такие, подвижные, с естественным четким контуром… Вот они мягко изогнулись, а по краям на щеках загуляли две небольшие ямочки. Потом кончики губ поползли дальше, и улыбка приобрела ехидный оттенок…
– Хм… – одернул я себя смущенно. Выпрямился и хрипловато продолжил, – да… Плохо. Пустовато без тебя в школе.
Над переносицей у Томы коротко обозначилась сосредоточенно-вертикальная складочка, взгляд соскользнул с меня на обои за моей спиной. Улыбка на миг истаяла, но тут же вернулась, чтобы успокоить:
– Скоро уже. Доктор сказала, что дней десять еще.
– И пойдем в мороженицу? – легкая хрипотца еще слышалась в моем голосе, но волнение улеглось, и я смог посмотреть ей прямо в глаза.
Там мелькнуло что-то непонятное – она о чем-то задумалось, и это были явно не мысли о кафе. Взгляд ее на миг стал из тех, которым скульптор смотрит на мраморную глыбу, в уме прикидывая, что таится в ее глубинах. Затем она отмерла, суетливо заправила за ухо некстати выбившийся локон и вдруг залилась краской. У рыжих девиц это происходит легко и сразу, вот и Тома вспыхнула вся, от кончиков ушей и лба до ворота ночнушки.
– Что? – от неожиданности я подался вперед.
– Ох… – прошептала она почти беззвучно, прижав ладони к пылающим щекам. Взгляд ее горестно заметался по одеялу, потом остановился, уткнувшись в одну точку. – Дюш… Как мне стыдно… Как никогда…