Космодесантник в 1941-м - Иван Владимирович Лагунин

И вместо смертельного удара, я схватил его за шею и поднял. Тот вцепился в мою руку, задрыгал ногами, лицо его быстро начало приобретать лиловый оттенок и я снизил мощность хватки.

— Сиди тихо и останешься жить… — сказал я. Но потом сообразил, что по-русски он вряд ли понимает. — Leise. Wenn du leben willst

Я и Барт постепенно набирали в память немецкие слова.

Не сумев прочитать ответ в его выпученных глазах, я открыл дверцу фургона и запихал его туда, погрозив пальцем.

Кажется, дошло. Немец быстро-быстро закивал.

Закрыв дверцу, я подпер ее доской и повернулся в сторону штаба.

Перед глазами как наяву стоял поляна в лесу. Должно быть, это была колонна беженцев. Они шли пешком, сложив нехитрый скарб на несколько запряженных худыми лошадьми телег. Судя по всему, это были не крестьяне, а жители какого-то городка. Покрой одежды, отсутствие бород на мужчинах и куда более разнообразный скарб. Какие-то картины, лакированные бытовые предметы, посуда, тюки с разноцветной одеждой, зеркала в тяжелых оправах.

Ничего этого больше им никогда не понадобится.

Наверное, здесь поработали самолеты. Они прошли вдоль колонны, расстреливая ее из пулеметов. Тяжелые пули перемололи и пожитки беженцев и их самих. Без разбора. Мужчин женщин… детей. Трупы, трупы, трупы… Разорванные на части тела, обращенные к небу мертвые глаза. Кровь, кровь, кровь…

Ни за что не поверю, что эту бредущую через перелески колонну беженцев можно было спутать с военным подразделением.

Я достал из пространственного кармана винтовку. Активировал. Она откликнулась негромким гулом. Мысленно пролистал выбор режима на широкополосный луч… но потом передумал.

Нет, я сделаю это по-другому. Куда более страшно и куда более болезненно.

«Оператор. Адреналин в твоей крови поднялся выше референсных значений. Я буду вынужден…»

«Отключить защиту боевого режима».

Сегодня я не хотел, чтобы Барт влиял на меня своими боевыми коктейлями.

Я буду мстить. И хочу прочувствовать эту месть до дна.

Домики местных крестьян не строились в расчете на космодесантника в тяжелой броне. Маленькая дверка была едва мне по грудь.

Но двери мне были и не нужны.

Схватившись за выступающие бревна под крышей, я просто сдернул ее с кособокого строения. Послышались крики на немецком, одна из бревенчатых стен дома опасно накренилась.

Подпрыгнув, я перевалился через стену, приземлившись прям на какого-то человека. В этот момент он перестал быть человеком, превратившись в раздавленный полутонной металла кусок мяса. Немец в годах, в накинутом на плечи кителе со странными погонами в виде плетеного узора. Около заваленного опилками и бумагами стола, пригнувшись, сгрудились еще три офицера.

Я разорвал их на куски. Отрывал руки, ноги, головы. Кровь, кишки, мозги, ошметки внутренних органов, еще бьющиеся сердца — как если бы я пропустил их через мясорубку.

В полминуты все было кончено. Я подпрыгнул и приземлился по другую сторону домика. У одной из стоящих рядком машин включили фары. Резкий свет осветил выбегающих из палаток солдат. Это были опытные солдаты. Многие были в нижнем белье, но в руках держали карабины.

Я мог бы достичь их одним прыжком. Но предпочел идти не торопясь, чтобы они хорошо рассмотрели свою смерть. Того, кто отправит их в небытие.

Меня заметили. Раздались крики. Кто-то поминал местного бога, кто-то, видя огромную залитую кровью угловатую фигуру, в ужасе застыл, но большинство, привычно вскинули оружие и на меня обрушился шквал пуль.

Естественно, без какого-либо эффекта. Едва только первая щелкнула по броне, Барт активировал силовые щиты.

Я подошел к ближайшему солдату, который, лихорадочно передергивая рычаг перезарядки, посылал в меня пулю за пулей, и ударом бронированного кулака, пробил его насквозь. Затем пришла череда другого. Я сжал его голову пальцами, и она лопнула, как переспелый арбуз.

Убивать их было легко. И я не испытывал абсолютно никаких угрызений совести. Каждая смерть захватчика, пришедшего на эту землю, вызывала лишь чувство глубокого удовлетворения. Это было правильно.

Солдаты Вермахта не были трусами. Я уже знал, что перед нападением на СССР, они прошагали половину Европы. Это были суровые опытные профессионалы. Но всему есть предел.

Они стреляли в меня из карабинов, дважды под ноги падали гранаты. Но архаичное вооружение было совершенно бесполезно против «Ворона».

И они дрогнули. Те, кто еще оставался в живых, бросились, куда глаза глядят.

«Барт, активизируй лазер».

Мгновение и зенитный лазер на плече ожил. ИскИн выдал на сетчатку глаза пометки двенадцати оставшихся в живых объектов. Короткая команда и поле боя опутала паутина лазерных лучей. Лазер включался буквально на долю секунды, чтобы прожечь спину одной цели и переместиться на другую. Несколько секунд и все было кончено.

Коротко прожужжали сервоприводы, и лазер занял походное положение.

Я остался один. Криков раненных не было, потому что не было самих раненных. Лишь глухо урчал заведенный мотор одной из машин.

Я буквально стоял по колено в кровавом месиве из оторванных конечностей и разодранных тел. Я не ощущал себя убийцей, скорее хирургом, удаляющим раковую опухоль со здорового тела.

Когда я открыл дверцу машины с радиопередатчиком, радист сидел в углу, положив голову на колени и прикрыв ее руками. Его била крупная дрожь. Он слышал все. Слышал, как умирали один за одним его товарищи, стоны умирающих и крики ужаса живых, которые обрывались, как только я разрывал на части их тела.

— Выходи, — сказал я по-немецки. Но он не пошевелился. Лишь так же бился, словно в лихорадке.

Протянув руку, я схватил его за ногу. Он закричал, попытался упереться, но это, конечно, не помогло. Я вытащил его из фургона и бросил на землю.

Занимался рассвет. Вдалеке снова активизировалась канонада. Где-то недалеко послышалось натужное гудение самолетных движков.

Взглянув на съежившегося радиста, я принялся аккуратно разделывать фургон на части. Потом повернулся к нему, он вздрогнул, подтянул к себе колени.

— Говори, — сказал я ему.

— Ч-что?

— Что хочешь. Говори. Надо слова.

Я отвернулся, но выполнение приказа так и не дождался, повернулся снова… и немец затараторил быстро и не разборчиво.

— Я… меня зовут Герхард Либке, я родился 14 июня под Висбаденом… Моя мама…

Он говорил, Барт пополнял словарный запас, а я разделывал фургон, чтобы добраться до нужной аппаратуры. Взрезал кожух, оторвал крышу, снял стенки.

А потом дотронулся до массивного ящика радиостанции, Д- поля сконфигурировались под мой приказ и радиостанция спряталась в пространственный карман.

Немец спотыкнулся на полуслове.

— Что вы… К-как это…

— Говорить. Еще, — приказал я, и тот