Надежда Попова - Ведущий в погибель.

— Снова кисель? — пробормотал Курт, присев к столу и заглянув в миску. — А где утреннее мясо?

— В отхожем месте, полагаю, судя по тому, сколько ты гулял… Нельзя больше, — пояснила Нессель почти сочувствующе. — Имей это в виду, когда уедешь; чувствовать себя ты будешь хорошо, болеть больше не будет, однако вот так просто взять и исцелить тебя совершенно, чтобы ты мог жевать жареных куропаток с перцем, я не сумею. Я всего лишь прибавлю тебе сил, чтобы ты мог делать свое дело, что бы это ни было, и бороться с остатками хвори успешнее. Но я тебя не вылечу; понял?.. Избирай пищу помягче. И никакого хмельного питья — даже пива. Только вода или молоко.

— И долго?

— Хотя бы еще пару-тройку дней, — пожала плечами Нессель и, установив на стол каменную ступку с обломками ароматно пахнущих веточек и травы, сбросила свою охотничью куртку на скамью, завернув рукава мужской рубашки. — Умереть ты от этого, конечно, уже не умрешь, однако поиметь больной желудок на всю оставшуюся жизнь можешь вполне… Куда смотришь? — вопросила она строго, замерев со ступкой в руках, и, проследив взгляд Курта, поджала губы, умолкнув.

— Разреши? — уточнил он и, не дожидаясь ответа, привстал, подняв свободный рукав ее рубашки выше, рассмотрев три широких шва, идущих от плеча и спускающихся под локоть. — Вот это да; кто так тебя?

— Медведь, — ответила Нессель нехотя, рывком высвободившись, и ударила в жалобно хрустнувшие веточки пестом. — Тот, который брата.

— Не хотел бы тебя задеть, однако же, мне казалось, ты можешь договориться с любым зверем в этом лесу…

— Шатун, — пояснила она немного спокойнее. — Не столковались. Пришлось убить.

— Я уже мало чему в тебе удивляюсь, — произнес Курт недоверчиво, — однако… Верю, — поспешно согласился он, когда навстречу вскинулся острый, как два ножа, взгляд. — Верю. Ты могла. А кто швы накладывал?

— Я, кто же еще.

— Знаешь, весьма умело. Швы кладешь профессионально, умеешь вылечить почти уже мертвого, снимаешь боль, при виде крови явно в беспамятство не впадаешь — тебе в ином месте попросту цены бы не было. При какой-нибудь армии… при государственных службах… Ты самородок; а если тебя еще и подучить — те, кому по долгу работы требуются лекари, тебя на части рвать будут.

— Вот-вот, — согласилась Нессель желчно, с ненавистью вдавив пест в травяные крошки. — На части. А ошметки — на костер.

— Брось, — покривился Курт, — ты поняла, что я хотел сказать.

— В любом случае — в этих самых службах и без меня народу полно, — отмахнулась она одним плечом. — Уже «подученных», с важными документами с печатью, в которых написано, что они лучшие лекари во всей Германии, а может, и по всему белому свету; к чему им безграмотная ведьма из лесу? Погреться возле нее?

— Вообще говоря, — заметил Курт осторожно, — кое-какие связи у меня есть. Если надумаешь — могу замолвить словечко.

— У тебя связи, куча врагов, — перечислила она, на миг приостановив свое занятие и глядя на него сквозь прищур, — проклятье ведьмы, благословение святого, опасная судьба и множество ран… И я вижу огонь подле тебя — все время. Ты все-таки так ничего о себе и не рассказал, хотя не перестал задавать вопросы мне.

— И, — уточнил Курт как можно беспечнее, — что ты хотела бы узнать?

— Ну, к примеру, что с твоими руками. Когда я тебя нашла, ты был в перчатках, и все время здесь ты стараешься не держать рук на виду; стало быть, без них тебе неуютно, и обыкновенно ты носишь их днем и ночью… Кстати, это вредно для кожи.

— Смешно, — отметил он, бросив взгляд на свои покоробленные руки и убрав их на колени; Нессель нахмурилась.

— Это все равно кожа, пусть и поврежденная, и ей надо дышать… — осадила она наставительно и вновь принялась за работу. — Не заговаривай мне зубы. Или ты просто не хочешь рассказать? Или это какая-то тайна? Скажи прямо, чем вот так вывертываться, меня это бесит.

— Это не тайна, — отозвался Курт неохотно. — Просто вспоминать об этом не люблю, а перчатки ношу именно для того, чтобы всякий встречный не задавал мне подобных вопросов… Это выходка одного из моих многочисленных врагов. Я попался ему в руки и оказался связанным и запертым в полупустой комнате, где единственным, что могло мне помочь освободиться, был факел. Связан я был не веревкой, а широким крепким куском полотна, и горело оно долго.

— Господи, — поморщилась Нессель, болезненно передернувшись. — Какая гадость… я бы не смогла.

— Смогла бы, — возразил Курт уверенно. — Мы вообще не можем даже предполагать, на что способны, пока жизнь не припрет к стенке. Ты же, судя по тому, что я успел о тебе узнать, девочка сильная.

— Сам ты девочка, — огрызнулась она, поднявшись, и с грохотом установила ступку на столешницу. — Больно много ты меня старше, можно думать… Поел? В постель, нечего рассиживаться.

— Силы беречь должен не я, как я понимаю, — заметил Курт, однако на подушку все же перебрался, следя за тем, как Нессель заливает растолченную траву кипятком из котла — на сей раз огромного, словно походный чан для небольшой армии, и мелькнула невзначай мысль о том, что в котле этом, пожалуй, можно сварить его целиком. — Не скажешь, что мне предстоит?

— Нет, — категорично мотнула головой хозяйка и, не набрасывая куртки, вышла за дверь.

Нессель возвратилась через минуту, прикатив с собою огромную бадью, и глядя на то, как ее ворочают эти тонкие руки, Курт даже на миг усомнился в своих выводах относительно собственной безопасности…

— Раздевайся, — распорядилась она, с вряд ли большим усилием перетащив с огня котел, и бросила на дно бадьи большой деревянный ковш. — Сейчас принесу холодной воды. Сам справишься или помочь?

— Еще не хватало, — отозвался Курт оскорбленно, не зная, смеяться ли над припомнившимися сказками о лесных ведьмах, тщательно отмывавших своих гостей, прежде чем полакомиться оными.

Вода в котле оказалась слабым отваром какой-то травы, от аромата которой ощутилась удивительная легкость в голове, точно до сих пор он пребывал в душном и спертом воздухе какого-нибудь подвала и вдруг шагнул на продуваемую легким ветерком улицу; вряд ли купание в этом зелье и было обещанным лечением, но все же некоторая в чем-то даже неестественная бодрость появилась уже теперь. Нессель, однако, направила его в постель снова, собственноручно укрыв — тщательно и со всех сторон, словно ребенка или парализованного престарелого отца, внушительно шлепнув по руке, попытавшейся сдвинуть одеяло в сторону. Когда вновь наполненный котел вскипел, все так же ультимативно Курт был выставлен за порог и усажен на исполняющую роль табуретки широкую плашку; на ехидное замечание о том, что ему следует пребывать в постели в состоянии плотной укутанности, было услышано обвинение в непристойности и похабных намерениях, из-за порога вылетел комок одеяла, и дверь за его спиной захлопнулась.