Надежда Попова - Ведущий в погибель.

— А ты быстро выправляешься, — подтвердила его мысль Нессель, поутру милостиво позволив полакомиться раздавленным почти в паштет кроликом, столь же пресным, как и употребленные прежде кушанья. — Занятный ты человек, как я посмотрю… — мгновение она помедлила, словно решая, следует ли произносить это вслух, и тихо, серьезно вымолвила: — На тебе проклятье. Ты знал?

Курт тоже заговорил не сразу, всматриваясь и вслушиваясь в то, что было в памяти — крик в спину, отдавшийся эхом от каменных стен подвала. «Будь проклят!»…

— Догадывался, — отозвался он, наконец.

— Предсмертное проклятье, — уточнила Нессель, скосившись в его сторону исподлобья, и, не услышав ни возражений, ни согласия, докончила: — Предсмертное проклятье женщины.

— Хочешь, чтобы я рассказал, как это могло произойти? — уточнил Курт, и она отвернулась, нервно передернув плечами:

— Не особенно. Всего лишь намеревалась предупредить. Я пыталась снять его, но она, кем бы ни была, много сильней меня, я даже не могу нащупать, к чему оно привязано, это проклятье.

— В каком это смысле?

— Я не знаю, что оно делает, если тебе так понятней. Просто — словно туча над тобой, и она ждет поры, когда ей позволено будет разразиться молнией. Покамест тебя что-то ограждает — какая-то сила, которой ты угоден; когда ты сделаешь что-то, что этой силе не по нраву, ты лишишься ее покровительства, и тогда… Я не знаю, что случится. Знаешь, вообще, это можно снять, если найти кого-то более опытного или — хорошего священника, с понятием. К слову, — заметила Нессель, кивнув на деревянные четки, возвращенные минувшим вечером в его владение, — их хозяин — тот сгодился бы.

— Четки мои, — возразил Курт, и хозяйка пренебрежительно покривилась:

— Не заливай. Они намолены, аж светятся, а ты не похож на человека, любящего хотя бы изредка поминать имя Господне не всуе. Их ты получил, уж не знаю, каким путем, от того, кто их носил не ради красоты.

— Признаю, права. Это дар. Вот только, к сожалению, тоже — предсмертный.

— Значит, — развела руками Нессель, — предсмертное благословение против предсмертного проклятья. Поглядишь, что будет сильней. Опять скажу, что человек ты занятный; как в твое прошлое ни загляни — рядом все время чей-нибудь труп…

— Хорошая причина избавиться от моего общества поскорее, — заметил Курт наставительно. — Не хочу отплатить тебе за твою заботу тем, что ты станешь очередным трупом из моего прошлого. Происшествие с ядом — да, имело целью не меня, однако и без того в моей жизни врагов предостаточно, и в последнее время они проявляют к моей персоне особенно нездоровый интерес. Страдают же при этом, как ты верно заметила, другие.

— Сейчас я тебя выпустить не могу, — категорично отрезала Нессель. — Ты оправляешься быстро, это точно, однако недостаточно быстро для того, чтобы встать и уйти — ты от ветра шатаешься. А здесь, как я тебе уже сказала, никто тебя не найдет; и значит, меня тоже. Тревожиться не о чем.

— Никто не знает сюда дороги, ты говорила? — усомнился курт. — Но как же тогда твои деревенские соседи находят твою помощь, если она им вдруг безотлагательно требуется? Стало быть, кто-то все же знает, как тебя найти.

— Никто, — отрезала она. — Ни одна людская душа. Я узнаю, когда требуюсь. Они просто входят в лес, если им что-то нужно…

— … а тебе их просьбы сороки на хвостах приносят? — договорил Курт, не скрывая усмешки; Нессель нахмурилась:

— Это не шутка. И ничего я тебе объяснять не стану, ты все равно не поймешь и не поверишь.

— Расскажи, — попросил он примирительно. — Обещаю более не насмехаться. Просто все это…

— Странно, знаю, — покривилась хозяйка. — Для меня самой было странно, когда осознала, что я могу. Я, конечно, не разговариваю со зверями так, как с людьми, но… Знаешь, я сама не до конца понимаю, как это происходит. Если бы ты имел некоторое представление об охоте и поиске следов…

— Представление о поиске следов я имею неплохое, — заверил он. — И об охоте в некотором роде — тоже.

— Тогда — это похоже на то, как ты понимаешь, что здесь прошел кто-то, хотя никак не можешь указать, какой именно след говорит об этом; это — словно знаешь, что за тем кустом притаился кто-то, хотя ты его не видишь и не слышишь. Так я знаю, как посмотреть на зверя или как заговорить с ним, чтобы он меня не тронул, или узнаю, что в этом лесу меня ищет кто-то, кому я нужна. Это…

— Чутье?

— Да. Что-то вроде… Послушай; я не сумею этого объяснить словами, — оборвала Нессель сама себя. — Себе я этого растолковывать не пыталась, а другим не приходилось, сам понимаешь — некому было. До тебя никого особенно не интересовало, что я делаю и как, что при этом думаю и говорю. Просто поверь мне — здесь ты в полнейшей безопасности, а уйти тебе сейчас никак нельзя.

— Однако я должен, — возразил Курт уже серьезно. — Я ехал по делу — по важному делу, и меня ждут. Я должен быть в Ульме не позднее, чем дня через три. Далеко отсюда до Ульма?

— Не знаю; деревенские, быть может, скажут, однако до деревни ты не дойдешь и в седле тоже столько не высидишь, поверь мне.

— Верю, что самое скверное, — вздохнул он. — Но идти — должен. Неужели у тебя не найдется способа поставить меня на ноги быстро?

— Поставить на ноги быстро? Могу, — кивнула Нессель раздраженно. — Сделать из тебя чучело. Сойдет?

— Я серьезно, Готтер; быть может, есть какое-нибудь особое снадобье на подобный случай? Хоть что-нибудь, что, пусть и не исцелит, но хотя бы придаст сил, чтобы добраться до Ульма? а довершить лечение ведь можно и на месте.

— Я целительница, а не чародейка, — отозвалась Нессель недовольно. — И далеко не святая чудотворница. И знаю еще далеко не все травы и не все рецепты и…

На миг ее голос запнулся, взгляд скользнул в сторону, возвратившись к пациенту нехотя, и Курт нахмурился, вопросительно заглянув ей в лицо.

— Что такое? — уточнил он взыскательно. — Что-то припомнила? Есть такое средство, верно?

— Не суетись, — внезапно упавшим голосом осекла хозяйка, оглядывая его пристально и словно бы оценивающе; долгие полминуты в домике стояла тишина, и, наконец, Нессель выговорила нерешительно и тихо: — Есть средство. Но оно… непростое.

— В каком смысле?

— Во всех. Я говорю не о настойках и мазях, чтоб ты понял. Я говорю о том, что пробуждает в тебе багрянец. Готов ты поступиться своими воззрениями ради дела, к которому так торопишься?

Курт отозвался не сразу, и тишина вернулась снова, протянувшись еще дольше, еще тягостнее; он смотрел в сторону, но взгляд Нессель на себе ощущал всей кожей — внимательный и настороженный. Если правдой было все, сказанное ею, над его головой в эту минуту наверняка вертелся целый вихрь багряных мыслей…