Надежда Попова - Ведущий в погибель.

Евангелие Курт переложил в свою сумку, куда перекочевал и кошелек усопшего, коему теперь явно был без надобности. Оба Сигнума висели на вбитом в стену гвозде поверх какого-то мешка, и он, уложив в свою сумку Знак Хоффманна, возвратил собственный на его законное место. Его одежда, спрятанная от нечаянного дождя под крышей низенького сарайчика, уже давно высохла, и Курт с удовольствием выбрался из чужого одеяния, лишь теперь ощутив себя собою в полной мере.

Отыскав запасы с зерном и оценив их количество как явно малодостаточное даже для самой хозяйки, он попросту вывел коней из их импровизированного стойла и, стреножив, выпустил под деревья, добрых два часа до сумерек просидев непотребнейшим образом на столе снаружи домика, поглядывая попеременно то на жеребцов, то, за неимением иного занятия, в текст собственного Нового Завета. По временам, перелистывая страницы, пальцы запинались о гладкие деревянные бусины, и Курт ненадолго останавливался, глядя на перевешенные через ладонь четки с неясным чувством. До слов Нессель ему не приходило в голову воспринять обретенную им когда-то вещь иначе, нежели просто предмет, пусть и столь возвышенный, пусть и полученный в дар от человека не заурядного, чьим явно исключительным деяниям он сам же был свидетелем. До ее слов не задумывался и над брошенным ему вслед проклятьем, не вспоминал, как кольнуло тогда под ребрами, словно от удара тонким, как шило, лезвием. До встречи с этой необычной девчонкой не воспринималось всерьез многое, в том числе и собственные мысли и слова, на которые лишь теперь взглянул иначе и всерьез…

Нессель он добудился не сразу — на тихий оклик по имени она не отозвалась, не обратив внимания и на осторожное встряхивание за плечо, и на более настойчивые попытки привести ее в чувство — медленно и тяжело она открыла глаза, лишь когда Курт усадил ее на кровати, довольно ощутимо хлопнув по обеим щекам. Болезненный и блеклый взгляд осмысленным стал не сразу, с трудом собравшись на его лице, и Курт поспешно напомнил, не дожидаясь вполне возможной гневной отповеди:

— Просила разбудить вечером. Вечер.

— Пусти, — проговорила хозяйка тихо, высвободившись, и, вздрагивая, словно на ветру, закуталась в одеяло по самое лицо, не с первой попытки попав ногами в сапоги. — Пусти, — повторила Нессель настойчиво, когда он попытался поддержать ее под локоть.

К очагу она прошла, пошатываясь, сняв с полки над ним заваренную утром траву, и нетвердыми руками, едва не проливая, отпила несколько глотков. Минуту она стояла недвижимо, закрыв глаза, а потом, отставив сосуд с настоем обратно, спотыкаясь, выбежала из домика прочь, зажав ладонью губы. Ее не было довольно долго, и когда Курт уже направился к двери, дабы отыскать где-нибудь на холодной мокрой земле ее бессознательное тело, Нессель перевалилась через порог, глядя под ноги сосредоточенно и мутно.

— Господи… — выдавила она почти шепотом, сев на кровати и уронив лицо в ладони.

— Если б я знал, что будет так плохо… — начал Курт, и та хрипло усмехнулась, не поднимая головы:

— То что? Отказался бы?.. помалкивай лучше. Дай кувшин с очага.

После еще нескольких глотков приступ тошноты одолел ее снова; на то, как она поджала губы и зажмурилась, Курт взглянул, поморщась, и предложил осторожно:

— Быть может, до дороги я и сам смогу добраться? Не стоит тебе…

— Это тебе не стоит, — отозвалась хозяйка, поставив кувшин на пол, и откинулась на постель, не открывая глаз. — Без меня не выйдешь… Утром я оклемаюсь. Не навороти тут глупостей, — велела она уже почти беззвучно, вновь проваливаясь в сон.

В этот раз Нессель спала тревожно, вздрагивая и пытаясь приподняться, и от стиснутых зубов порою доносился отчетливый громкий скрип, от звука которого начинали болезненно ныть собственные челюсти. Проснулся Курт первым и, перевалив ее со своего плеча на подушку, долго лежал, всматриваясь в притихшую к утру девушку. Сейчас, при свете солнца, пробивающегося в окно, еще отчетливей различалось, как она осунулась за эти часы; бледная кожа сомкнутых век была почти прозрачной, лежащие поверх одеяла руки наверняка светились бы мраморной белизной, если бы не покрывающий их загар, скулы выступили остро, словно у высеченной из камня статуи, и лишь нездоровый румянец и обжигающий жар, ощутимый при прикосновении, нарушал это сходство. Поднявшись, Курт еще минуту стоял у постели, глядя на измученное лицо на подушке, и, вздохнув, отправился одеваться.

Нессель проснулась ближе к полудню, уже гораздо менее неживая, нежели минувшим вечером; усевшись на постели, потянулась к стоящему на полу кувшину и надолго приникла губами к широкому горлышку, не замечая сползшего одеяла.

— Как ты сегодня? — поинтересовался Курт как можно сочувственнее; та отставила полупустой кувшин снова на пол и, перехватив его взгляд, подтянула одеяло на плечи.

— Как ты — вчера, — отозвалась Нессель тихо, на миг снова прикрыв веки. — И я тоже не думала, что это будет настолько погано…

— Тебе снились кошмары?

— Да. Ты.

— Готтер… — начал он укоризненно, и хозяйка открыла глаза, воззрившись на Курта, как на неразумного ребенка.

— Судя по тому, что вокруг меня все время что-то горело, — пояснила она терпеливо, — мне мерещились твои сны. Ничего связного, только везде огонь и страх. Видно, тот случай с факелом тебя зацепил не на шутку. Или было что-то серьезнее?

— Я лежал обездвиженным, истекающим кровью на полу коридора в горящем замке, — пояснил он неохотно. — Да, полагаю, это серьезно… Может, сегодня тебе никуда выходить не стоит?

— Тогда к чему было все это? — огрызнулась Нессель устало. — Чего ради я это устроила? Ты говорил — на счету каждый день и час.

— И сейчас говорю; растолкуй, как идти, и я выберусь сам.

— Да пойми ты, не в тропинках дело, — пояснила Нессель, со вздохом поднимаясь и натягивая лежащую на табурете рубашку. — Ты просто не сумеешь пройти там, где надо — покружишь и возвратишься сюда; если же пожелаешь отыскать мой дом, будет та же история, только в обратную сторону — точно так же походишь кругами и выйдешь туда, откуда начал.

— Вот оно что… А снять это ты не можешь?

— Нет. Мама ставила. Посему сиди и жди, — повелела она с прежней жесткой требовательностью и скрылась в обжитой комнате.

Нессель вернулась спустя несколько минут, облаченная снова в свою охотничью одежду; пройдя к кровати, вновь приложилась к кувшину и, допив, недовольно выговорила, глядя на то, как Курт водит пером по листу пергамента перед собою:

— Уже весь в своих делах… А в доме колотун; не мог огня разжечь?