Космодесантник в 1941-м - Иван Владимирович Лагунин

— Спите. Я покараулю.

Те коротко кивнули, снова связали немцев и завалились спать. Лег спать и я, правда, не удержавшись от посланной Василькову озорной улыбки. Тот нахмурился, но ничего не сказал. Его лицо вообще, кажется, не предназначалось для улыбок. Грубое, некрасивое, обветренное, с рытвинками от юношеских угрей.

Я открыл глаза, уставившись в звездное небо и не сразу понял, что меня разбудило. Потом заметил темную фигуру рядом. Васильков сидел буквально в метре и смотрел на меня.

— Иди, — вдруг сказал он, махнув головой в сторону леса.

Видя, что я не трогаюсь с места, повторил:

— Иди. Отпускаю.

— Почему?

Тот долго ничего не говорил, потом тяжело вздохнул.

— С тобой не по правде поступили. Нельзя так. Иди, — снова повторил он.

Я сел.

Ну надо же. Вот уж чего не ожидал. И от «кого» я тоже не ожидал.

— Спасибо. Но все будет несколько иначе.

— О чем ты?

— Увидишь. Но, спасибо.

Тот пожал протянутую руку, я снова лег, а он еще долго сидел рядом, явно в замешательстве.

Вскоре я уснул. Но вскоре снова пробудился.

«Оператор. Я здесь!» — голос Барта выветрил из головы странные сны о Беловодье.

«Отлично! Видишь часового?»

«Да».

«Выведи из строя, но ни в коме случае не убивай. Это свои».

Часовой стоял, прислонившись к дереву и опершись на винтовку, и отчаянно боролся со сном.

Мгновение и позади него выросла массивная тень. Тихо прожужжал лазер на самой низкой интенсивности. На такой настройке убить он не мог, но поражал нервную систему, обездвиживая человека на несколько часов.

Я быстро поднялся и в два шага был у скафа. Прикоснулся к шершавой поверхности.

Как долго я этого ждал!

Позади раздался пораженный вскрик. Щелчок передернутого затвора.

Скаф раскрылся, я развернулся и, сделав шаг назад, оказался у него внутри. Тут же с негромким гудением он закрылся, в голове вспыхнула и погасла боль, подключился нейроинтерфейс, и тут же меня окутала телеметрия.

По броне скафа звонко щелкнули пули. В лагере раздались крики.

А я… улыбался.

Теперь все пойдет по-другому.

Щелкнуло еще пара пуль, я успокаивающе поднял руки, но этого оказалось мало. Еще две пули с противным «дзыньком» ударили о грудную пластину.

— Я не враг вам! Прекратите стрелять! — усиленный скафом голос пронесся меж деревьями и заглох где-то у верхушек дубов.

— А ну, отставить огонь! — донеслась до меня команда Кулика.

И тут же сзади раздался истеричный крик:

— Убейте американца! Приказываю! Васильков!

Не составляло труда понять — чей он был.

Мне хватило двух ударов сердца, чтобы извлечь из пространственного кармана винтовку, активировать прицел и навести ее на Горностаева. Тот застыл с раскрытым ртом, наблюдая на груди красное пятнышко.

— Еще одно слово, и лично ты оправишься под другие небеса.

Нквдшник захлопнул рот и осел, словно бы из него выдернули стержень.

Я спрятал винтовку и повернулся к Кулику. Солдаты дружно ахнули, видя, как массивное оружие, длиной почти в рост среднестатистического человека этого мира, вдруг исчезло, будто его и небыло.

— Слушай меня внимательно, лейтенант, — обратился к подошедшему Кулику. В свете луны его лицо было похоже на лицо мертвеца, до того оно было бледным. Я включил фонарь на плече и поляна залилась неярким рассеянным светом. Солдаты во все глаза глазели на меня. Вернее, на меня в скафе. По сравнению с ними я казался древним титаном — более двух с половиной метров тусклой матовой стали. — Я знаю, что Кононенков передал тебе подробный доклад обо мне. Проследи, чтобы этот доклад попал… куда надо. Не в руки таких, как он… — я кивнул на превратившегося в студень Горностаева. — Я прибыл очень издалека, и я хочу вам помочь. Помочь всем, чем только можно. Боевыми возможностями, технологиями. Но у меня есть условие. Жители Беловодья должны быть эвакуированы. Сейчас я вернусь в село, раздобуду радиостанцию и свяжусь с вашим командованием. Надеюсь… нет, я не надеюсь, а мы ДОЛЖНЫ договориться. Это в первую очередь в ваших интересах. На этом все. Вибронож оставь у себя. Он будет доказательством твоим словам. А вот модуль беспилотников отдай.

Кулик судорожно кивнул и подозвал одного из своих солдат.

— Кантемиров! А ну, принеси сюда эту штуку…

Вскоре двое солдат притащили модуль. Взяв его у них, я спрятал его в пространственный карман.

— Удачи вам, люди русские. Пусть расправит над вами крылья матушка-Лада.

И с этими словами выключил фонарь и растворился во тьме.

— Господи, Генрих, я сам видел эту штуку! Огромная, блестящая! Она была похожа на стальные латы, только для великана! Для такого великана, как этот русский!

Генерал-майор Генрих Вош, командир 14-й моторизованной дивизии Вермахта устало потер глаза и откинулся на кресло. Кресло было старое и пыльное. Как говорят в России — «дореволюционное». Но очень мягкое и удобное.

— Адольф, ты понимаешь, что ты мне сейчас рассказываешь и что требуешь? — негромко сказал он.

Адольф фон Зеерман — его давний приятель и командир 2-й роты 2-го батальона 11-го моторизованного полка — исхудавший, покрытый пегой щетиной, но с фанатично горящими глазами, в сердцах сплеснул руками.

— Понимаю. Генрих! Еще как понимаю. Также я понимаю, как этот рассказ звучит в моих устах. Но, во имя Девы Марии, ты так давно меня знаешь, неужели ты думаешь, мне все это померещилось? Огромный русский не из Советов, его стальной костюм, его техника! Он в одиночку перебил целый взвод наших солдат на лесной дороге, а потом еще и фуражную команду! Один! Почти без оружия! Я не знаю, откуда он взялся, должно быть, из преисподней, но только представь, что завтра на сторону Советов придут другие. Представил⁈

Вош снова потер глаза, бросил взгляд на карту на столе и на раскиданные по ней бумаги с донесениями. Сражение за Смоленск шло к своей кульминации. Войска 4-й танковой группы генерал-полковника Германа Гота Вермахта стремились смокнуть клещи восточнее Смоленска, взяв в окружение части 16-й, 20-й и 19-й советских армий. 39-й моторизованный корпус, в состав которого входила 14-й моторизованная дивизия, вел тяжелые бои, и командиру этой дивизии было не до каких-то партизан в рыцарских доспехах.

Но…

Но отмахнуться от слов своего старого товарища он тоже не мог.

Вош вдруг вспомнил лесную дорогу с сожженным грузовиком. Тогда он еще не знал, что в этом месте немногим ранее был пленен его товарищ гауптман фон Зеерман.

И еще он вспомнил настойчивое ощущение взгляда. Будто кто-то наблюдал за ним из леса.

Может, это и был тот самый