Космодесантник в 1941-м - Иван Владимирович Лагунин
«Оператор… Ратибор. Прошу разрешения перейти на вторую полосу…»
«Разрешаю!»
«Выполнил!»
На этот раз голос был громкий и четкий.
«Повышенный расход энергии».
А вот это плохо.
«Каков заряд батарей?»
«21,5 %»
Мало, но хоть что-то. Хотя, на самом деле не так уж и мало.
«Причина столь слабой выработки? Ты проводил самодиагностику?»
«Да, Оператор. Проблем не выявлено. Я отключил периферийные системы, скорость заряда батарей возросла на 23 %»
«Молодец! Где ты сейчас находишься?»
«Лежу на деревянной повозке. Повозка движется со скоростью 8 километров в час в восточном направлении».
В восточном? Видимо, Евграф заложил основательный крюк. Но тем лучше. В этих краях вряд ли существует развитая сеть дорог. Пусть выписывает любые кренделя, лишь бы не наткнулись на немцев!.. Да и на «наших» тоже.
С рассветом за мной пришли. Васильков и его люди. Я думал, Горностаев или командир отряда — Кулик, захотят со мной переговорить, но ошибся. Говорить со мной никто желания не изъявил. Лошади уже были оседланы. Отоспавшиеся солдаты выглядели несколько более бодрыми, чем вчера. Отряд явно готовился к выступлению. Увидев меня, солдаты принялись перешептываться.
И они собирались захватить меня с собой… Как и взятых мною немцев!
Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Радует, что, в отличие от немцев, хотя бы не связали. Тут же были и гражданские «хиви».
Куда-то пронесся Кулик. Появился хмурый Кононеков. Выглядел он еще более уставшим, чем вчера.
Подошел, хотел что-то сказать, но Васильков загородил его от меня своей тушей.
— Не положено! — голос у него был низкий, грубый, как у пещерного медведя. Это были первые слова, которые я от него услышал.
Кононеков отошел и выкрикнул.
— Держитесь, товарищ Кочубеев! Я написал докладную записку, и мы все за вас подписались!
— Спасибо Вам, Иван Иванович! — улыбнулся я и вдруг заметил, что на другой стороне площади стоят «мои птенцы». Сахаров и другие из отряда ополченцы. Сахаров был непривычно хмур и тискал в руках карабин. На мгновение мне даже показалось, что он готов сделать какую-то глупость.
Пристально взглянув на него, я отрицательно покачал головой и, подняв руки, сжал их в замок. Сахаров усмехнулся, провел рукой по усам, что-то сказал товарищам и исчез за домами.
— Спиридонов! — откуда-то возник Кулик.
— Я!
— Все на месте? А ну стройсь!
Солдаты построились. Кулик осмотрел строй. Хотел что-то сказать, но тут на сцене возник Горностаев. Рявкнул:
— А ну подтянулись! Партия и товарищ Ленин смотрят на вас! И помните, только полная отдача делу коммунистической партии может помочь вам! Никто не забыт и ничто не забыто! Не забот самовольное оставление рубежа обороны!
— А что ж ты сам здесь делаешь, тоже рубеж обороны оставил? — раздался вдруг голос из строя.
— Р-разговорчики! — воскликнул Горностаев. — Кто? Кто это сказал⁈ Васильков! Найди предателя дела партии!
Васильков, бросив на меня взгляд, шагнул к строю. Солдаты глухо зароптали. Горностаев положил руку на кобуру. Кажется, он не осознавал, что сейчас может произойти. Не дело обвинять прошедших огонь и воду солдат в трусости. Даже мне было понятно, что Вермахт вклинился на сотни километров не из-за того, что кто-то не удержал обреченные позиции. Удар прошляпили где-то наверху.
Положение спас Кулик.
— Р-равнение напра-во! — вдруг воскликнул он. — В колонну по двое! Выступаем!
Солдаты, зыркая исподлобья на Горностаева, принялись строиться в колонну. Некоторые брали под уздцы навьюченных лошадей.
День прошел в пути. Вчера я не заметил, что в отряде, кроме солдат, был еще и гражданский. Проводник. Высокий и тощий, как жердь, крестьянин в годах. Сейчас он вел солдат заковыристыми болотистыми тропами. За пленниками следили, но Васильков глаз с меня не спускал. Будто знал, что я собираюсь бежать.
Да, бежать я собрался, но позже. Не хотело, чтобы это случилось поблизости от села. Чего доброго Горностаев прикажет начать поиски или еще выкинет какой-нибудь фортель. Не уверен, что солдаты бросятся исполнять приказание (он похоже, у них уже поперек горла сидел, а бескрайние леса могли навести их на нехорошие мысли), но лучше было не рисковать. Я уже видел таких, как Горностаев. Увы, таких немало и в моем мире. И хуже всего, когда они получают толику власти. Глупые, самовлюбленные, не хотящие никого слушать, считающие себя самыми умными. Хуже всего попасть в зависимость от такого командира.
Кстати о командирах.
Насколько я понял, Горностаев состоял на службе в НКВД. Не знаю, что скрывалось за этой аббревиатурой, но это явно была какая-то внутренняя безопасность государства. По идее, такие люди не должны шастать по лесам. Как он умудрился прибиться к отступающей пехотной (или, как она называлась здесь — «стрелковой») роте?
В лесу меж тем снова установилась парилка. Солнце нещадно жарило, а под сенью крон установилась жуткая духота.
Солдаты вели невеселые разговоры. Кто-то беспокоился о родственниках. Говорили о немцах, которых вот-вот «наши выкинут из страны, и после этого Красная армия пойдет на Берлин». В основном это были несколько наивные деревенские парни. Уж я-то знал, как бывает иногда на войне. На меня посматривали с интересом, но заговорить, из-за маячившей рядом мрачной фигуре Василькова, не решались. Шептались, курили махорку. По всей видимости, кто-то из местных рассказал им о моих подвигах (свидетельства их — в виде немецких машин) — все еще стояли на центральной площади.
Днем перекусили уже знакомой тушенкой. Трофейной, немецкой. Похоже, добытой мною.
Я грустно усмехнулся.
К вечеру прошли, наверное, километров двадцать пять, но не по прямой, а плутая по топким тропинкам, перебираясь через частые ручьи. Канонада не смолкала. Пару раз разведка, что шла впереди, останавливала отряд. Где-то рядом гудели моторы.
Для меня два десятка километров пешком не представляло никаких проблем. Но многие раненные сильно устали. Кого-то посадили на лошадь. Произошла небольшая стычка между Куликом и Горностаевым. Для того, чтобы освободить лошадь, требовалось сбросить с нее груз. Чему нквдшник был сильно против. Но Кулик уперся рогом. В конце концов, Горностаев с перекошенным от злобы лицом отступил.
Вечером, наскоро перекусив, солдаты повалились спать. Два часовых клевали носом и держались явно из последних сил.
Один из подручных Василькова — молодой парень с суровым взглядом, развязал пленным руки и всучил по вскрытой банке тушенки с оловянной ложкой, затем подошел ко мне.
— На, держи, — мне тоже досталась банка и ложка. — И не балуй.
Второй нквдшник стоял позади меня с рукой на кобуре. Похоже, они не на шутку волновались, что могу ночью предпринять попытку побега.
Появился Васильков. Сурово взглянул на меня, потом перевел взгляд на