Михаил Королюк - Квинт Лициний 2
Книги, на которых время еще не проставило свой экслибрис, не пахнут, а воняют свежей краской и клеем. Разница как между коньячным спиртом и дорогим коньяком. Впрочем, и у них есть шанс на благородную старость.
Я еще раз вдохнул уютный запах, угадывая в нем легкую горчинку тоски по ушедшему и с уважением вернул книгу на место.
Стопка дореволюционных журналов русского географического общества. Гидрологические карты Колчака, сообщение об отплытии экспедиции Русанова…
Минут через двадцать я насильно погнал себя в другой отдел. Я сюда по делу пришел – надо разумно потратить выклянченные вчера пять рублей. Мотивировка «на книги для подготовки поступления в институт» сработала безотказно, и папа безропотно выдал синенькую бумажку.
Начну, пожалуй, с матана, чтоб преобразовывать длинные-предлинные формулы аналитически. Взять тройной интеграл символьно – это звучит гордо! Конечно, совсем скоро, с появлением математических сопроцессоров и переходом на численные методы, практическая значимость всей этой аналитики устремится к нулю. Но так то прикладное значение, а как базис он – ого-го! Без матана ни теорию функционального анализа не потянуть, ни топологию, ни теорию вероятности. Да и в теоретической физике без аналитических преобразований никак – достаточно того же Максвелла вспомнить. Бог был математиком очень высокого уровня.
Выудил из второго ряда трехтомник Фихтенгольца, потертый, с карандашными пометками на полях. Пойдет, тем более за такую смешную цену. Перетряхнул полки и добавил сверху Понтрягина с Колмогоровым, а затем поволок находки к кассе. На первое время хватит.
И срочно нужна финансовая независимость. Не бегать же каждый раз к папе с протянутой рукой?! Деньги в моем положении – не проблема, но надо срочно придумать обоснование, откуда они могут у меня появляться.
Пятница, 09 сентября 1977, вечер
Ленинград, Измайловский пр.
На ужин была «синяя птица», тушенная в сметане, и картошка. Я дождался момента, когда сытость уже привела родителей в благодушное настроение, и запустил свой стартап, заявив:
– А я решил себе хобби завести.
– Ммм? – папа с интересом обернулся.
– Мам, ты не против, если я твоей швейной машинкой попользуюсь?
– А? – неподдельно изумилась она и поперхнулась чаем.
– Что? – пораженный папа шлепнул ей ладонью промеж лопаток. Она с облегчением вдохнула и убрала пальцем выкатившуюся слезинку.
– Мне кажется, что шить – не сложно… – с энтузиазмом продолжил я, – хочу попробовать. Я в журнале выкройку рубашки нашел, можно? А, можно?
Этой просьбой я сделал им вечер. Ничего, это было ожидаемо. Я невозмутимо допивал чай, отвечая на заковыристые вопросы.
Машинка? Да чего сложного-то? Нитку заправляй, да шей, ты ж неделю назад мне форму подшивала, я наблюдал. Ткань? Да купил метр восемьдесят смесовой. Ой, мам, а сколько там тканей интересных! И дешево-то как! Сколько сшить всего можно!
Последнее было правдой. До-фи-га! Очень, очень много разнообразных и качественных тканей в продаже, аж глаза разбежались. Поле непаханое. Шей – не хочу!
Когда шквал вопросов и подколок сошел на нет, я заставил папу поработать манекеном. Уже на этапе съемки мерок он что-то заподозрил, видимо, слишком уверенно я себя вел, и дальше мама давилась ухмылками в гордом одиночестве. Папа же посматривал скучный ничейный футбол и одним глазом косил в угол, где я, для виду поглядывая в «Работницу», сначала вычерчивал на кальке выкройку, а затем раскатал материал и начал кроить.
– Эк ты ловко ножницами, – заметил он, окончательно отворачиваясь от телевизора.
– Это ж не топор, – откликнулся я, – вот с тем бы намучался.
– Кхе… Причем тут топор? – с недоумением уточнил он.
– А… Ты не знаешь, – сообразил я и, продолжая кроить, пояснил, – слово «рубашка» происходит от слова «рубище». Ну, это очевидно… Сейчас так называют ветхую одежду. А вот раньше «рубищем» была одежда из грубой толстой ткани, обычно со швами наружу. Кроили кое-как, шили из разновеликих кусков и лоскутков. А вот эти самые куски, в связи с отсутствием ножниц, рубили из ткани топором. Поэтому – «рубище». Сам понимаешь, какого качества выкройка тогда получалась.
Кряхтя от натуги – все-таки пуд веса, поставил машинку на стол и снял деревянный чехол. Под ним был цельнотянутый аналог «Зингера», отличающийся от оригинала лишь росписью под хохлому. Отличный аппарат. Шьет только прямыми швами, но, зато, в умелых руках – высочайшего качества. А с оверлоком и петлепробивочной машинкой я потом что-нибудь решу, когда время придет.
Ножную педаль на пол, шпульку в челнок… Две катушки ниток в гнезда… Нити под лапку. Готово. Сложил лоскуток и прогнал шов. Хм, верхний чуть петляет. Я подрегулировал натяжение нитей и повторил, закончив реверсом.
Мама, услышавшая что-то в уверенном стрекоте машинки, тоже повернулась в мой угол.
– Мам, проверь, – попросил я.
Она придирчиво осмотрела мой шов, подергала.
– А неплохо, Дюш, неплохо. Для первого шва так и вовсе отлично.
Ха! Первого шва… Да я подкачал себе сорок лет портняжного опыта. Вот сейчас чутка потренируюсь, руки навык наработают, и я буду вас сильно удивлять.
Погонял разные швы еще минут десять. А мне нравится! Черт, мне нравится творить с нитками волшебство, под равномерное мелькание иголки и уютный стрекот. Есть в этом что-то медитативное, умиротворяющее.
Постепенно пришло понимание. Я стал чувствовать натяжение материи, различать ритм и видеть за выкроенными кусками цельную вещь.
– Ну-ка, встань, – скомандовал папе, – повернись. Руки вверх. Теперь слегка наклонись вперед, – чуть прищурившись, перевожу взгляд с выкроек на безропотного папу и обратно. Угу, понятно, надо учесть легкую асимметрию грудной клетки. – Садитесь, пациент.
Под чуть нервные смешки родителей внес небольшие изменения в выкройки.
Через полтора часа рубашка вчерне была готова. Без воротника и манжет – они лежали отдельно, привыкая под прессом к клеевой бязи. Ох, и намучался я с ней… Еще петли осталось обметать и пуговицы пришить. Но это завтра.
Пятница, 16 сентября 1977 года, день
Ленинград, 8-я Красноармейская ул.
– Давайте смелее, – напутствовала нас Биссектриса, – покажите этому биному, где раки зимуют. А учебнички закрыли и на край, на край положили.
Смешно двигая бровями, Паштет последний раз погипнотизировал треугольник Паскаля, словно пытаясь навечно впрессовать рисунок в сетчатку, и решительно захлопнул книжку. Да, я его неплохо поднатаскал за весну, но любви к математике он по-прежнему не испытывает. Вот и сейчас Пашкин взгляд, брошенный на портрет Ньютона на стене, был наполнен отнюдь не благожелательностью.