Михаил Королюк - Квинт Лициний 2
– А? – она ошалело моргнула и пошевелилась, разминая затекшее тело, – какого черта?
– Все хорошо, – отмахнулся Карл, – отдыхай.
«Ка-а-азел!» – догадалась она, – «нет, ну какой козел!»
Тут она вспомнила, чего именно боялась, и сердце ухнуло куда вниз. Медленно-медленно, осторожно-осторожно обвела взглядом присутствующих. Слава богу, на нее никто не смотрит. Стоят у стола и разглядывают какой-то рисунок.
«Уф-ф-ф… Кажись, пронесло. Но как развел, скотина…» – она с уважением посмотрела на Карла и сладко потянулась, вставая. – «Ох, и нихера себе! Четыре с половиной часа прошло!»
– Ну, что удалось из меня выжать? – она попыталась просунуться между мужчинами.
– Вот, полюбуйся, – Фред протянул плотный шероховатый лист, – фоторобот получился.
Сначала ей показалось, что это фотография, лишь потом дошло, что в руках у нее карандашный рисунок.
– Ух… Обалдеть! Здорово как! А кто рисовал?
– Я, – устало улыбнулся Джордж.
– Фантастика! А меня нарисуешь?
– Синти, – одернул ее Фред, – смотри на портрет. Вспоминаешь?
– Неа… Говорю ж, мельком взглянула, – она еще раз прошлась взглядом по рисунку и протянула разочарованно, – да… Мало. Фиг по такому найдешь.
– Уходящий профиль называется, – пояснил Джордж, – да, лицо видно сбоку и чуть сзади. Щека, глаза, брови, а основание носа прикрыто скулой… А вот ухо было открыто, и ты запомнила его качественно. А, между прочим, форма ушной раковины индивидуальна и с течением жизни не меняется. В отличие от черт лица подростка.
– Кстати, – вмешался Фред, туша в воздухе спичку, – для советских старшеклассников необычно короткая прическа. Обычно они носят волосы заметно длинней. Обратите внимание на улицах.
– Не факт, что он как-то с этим связан, – попыталась придавить нездоровый оптимизм Синти, – ребенок как связной…
– А что, неплохой вариант, между прочим, – отозвался Фред, выпуская дым в потолок, – на школьников КГБ внимание не должно обращать. Если пофантазировать… Ну, предположим, отец и сын хотят свинтить с Советов… Отец имеет информацию, сын-единомышленник работает как малозаметный связной… Как вариант, а, Карл?
– Всяко лучше, чем было сутки назад, – без энтузиазма отозвался тот, – как искать по ушной раковине подростка в Ленинграде я пока не представляю. Даже если убрать наблюдение КГБ за нами. Но эта ситуация с отсутствовавшим, а потом появившимся сигналом… Это пока единственная наша зацепка. Будем разматывать.
Понедельник, 05 сентября 1977, день
Ленинград, ул. Москвиной
Пора. В два торопливых глотка, не чувствуя от волнения вкуса, влил в себя остаток кваса, сунул пузатую кружку краснолицей продавщице и шагнул вперед, выходя из-за белой бочки на середину тротуара. Беззаботно спешащая домой Тома налетела на мой взгляд, как на стену и, что-то сдавленно пискнув, попыталась сдать назад.
– Ну, – пристально вглядываясь в девушку, я сделал еще пару шагов навстречу, – так и будешь всю остатнюю жизнь от меня бегать?
Она промолчала, несчастно глядя куда-то вниз и вбок, лишь на скулах ее все ярче разгорались пятна нервного румянца, да на тонкой загорелой шее над кружевом белоснежного воротничка загуляла жилка.
Мое горло перехватило горькой нежностью. Хотелось схватить девушку в охапку и, забившись в какой-нибудь темный и безлюдный закуток, до самого вечера жалеть эту ненароком контуженную случайным и, наверняка, мимолетным чувством. Я с большим трудом подавил этот безумный порыв, и протянул руку:
– Давай уж портфель, горе… Пошли домой.
Она мотнула головой и спрятала портфель за спину. Вышло так несвоевременно комично, что я против воли улыбнулся. Теплый ветерок, что хулиганил в переулке, тут же подхватил и уволок вдаль мою горькую печаль, оставив взамен спокойную уверенность.
Все пройдет и это тоже. Фигня все это. Жизнь прожить – не поле перейти, можно и споткнуться. Один раз.
Я оценивающе посмотрел на фигурку перед собой. Нет, не отдаст портфель.
– Хм… Ну, тогда просто пошли.
В молчании мы неторопливо шагали по тихому переулку, а еще не знающее о наступлении осени солнце жарило нам промеж лопаток.
Я осторожно покосился на девушку. Немного изменилась за лето, еще больше похорошев. Или это я подрос и теперь смотрю на нее чуть под иным углом? Или соскучился без меры?
– Слышала, – забросил я удочку, – Набоков умер? В июне.
Тома впервые прямо взглянула на меня:
– Нет, – удивленно дрогнула бровь, – только про Элвиса Пресли слышала.
– Ну да, и он тоже, – кивнул я, припоминая.
Память сначала сопротивлялась, словно раковина, нежелающая расставаться с замурованным сокровищем, а затем, внезапно сдавшись, выплюнула строчку, да прямо на язык; не успел я сообразить, как из меня громко вырвалось: «we're gonna rock, rock, rock, 'til broad daylight».
Я остановился, изумленно хлопая ресницами.
– Это, что… Я… Я не сфальшивил? Том? Или… Или мне показалось?
Уголки ее губ, до того поникшие, начали задираться вверх, а в милых глазах словно включился теплый свет.
– Нет, стой, – я опустил портфель, решительно расправил плечи, гордо вскинул голову и пропел. Потом, сконфуженно прокашлявшись, попробовал еще раз.
– О, щи-и-ит… – растерянно развел руками. – Но ведь в первый раз получилось, Том? Ну, как же так?
Она покусывала губы, пытаясь сдержаться, потом фыркнула, сдаваясь. Наш смех радостно переплелся, слился воедино и улетел, отражаясь от старых стен, в голубое небо. Мы смеялись, наконец-то открыто глядя друг другу в глаза, и это было так здорово, так легко и освежающе, словно в распаренную июльским солнцем комнату ворвался через распахнувшееся окно порыв освежающего бриза и разом выгнал прочь скопившуюся духоту.
Пошли дальше, а расстояние между нами хоть на чуть-чуть, но сократилось. Сантиметров на двадцать, прикинул я. Еще намного дальше, чем было в мае, но уже ближе, чем первого сентября. Мне удалось выломить из выросшей между нами стены первый кусочек. Похоже, раствор там не очень качественный…
Тома еще раз усмехнулась, вспоминая мой бенефис, а потом, быстро блеснув на меня глазами, уточнила:
– А при чем тут «щит»?
– Какой щит? – не понял я.
– Ну… ты сказал «о щи-и-ит», – довольно похоже передразнила она меня.
– А… Это такое слово на великом и могучем английском, которое воспитанным леди знать не следует. Кстати, об английском… – заговаривай ее, Дюха, заговаривай, гони любую пургу, лишь бы молчание не висело. – Покойный Набоков – удивительный случай. Сначала он стал известным русским писателем, а потом, начав с нуля, стал заметным англоязычным писателем. Представляешь, как это сложно – владеть словом на выдающемся уровне сразу на двух языках? Двуязычные писатели бывают, но, по-моему, Набоков единственный из них, кто стал знаменит в обеих ипостасях.