Военный специалист. Вьетнам 2 - Петр Алмазный
Он развернулся и пошел обратно к штабу. Я смотрел ему вслед и думал о том, что этот разговор был не просто предупреждением. Это была проверка. И не только меня, но и самого Гусева, который пытался понять, что я за человек и как меня можно использовать.
Я махнул рукой и потопал в баню, которая для солдата важна не меньше, чем кухня. Даже полноценный душ ей не замена, что уж говорить о сооружении, которое у нас на базе принято было называть «душевой кабиной».
Баня на базе была сооружением в высшей степени феноменальным, но при этом — предметом особой гордости всего личного состава. Соорудили ее еще до моего появления, стараниями старшины Сидорчука и двоих умельцев из числа вьетнамских рабочих.
Стояла она на отшибе, метрах в пятидесяти от кухни, у самой кромки джунглей, чтобы дым не досаждал и чтобы, в случае чего, можно было быстро смыться в заросли. Мало ли, вдруг вражеский авианалет?
Сруб был сложен из толстых бамбуковых стволов, обмазанных глиной, перемешанной с рисовой соломой. Крышу соорудили из пальмовых листьев, уложенных в несколько слоев. Никаких окошек и дымовых труб, только узкая щель под потолком. Топили баню по черному.
Как и положено, имелся предбанник с лавками и крючками для одежды. В парной печь-каменка, сложенная из речных валунов. Топку соорудили из железной трубы. Сверху взгромоздили бочку. Нагретую воду черпали ковшами и выливали на раскаленные камни.
Вместо полков — деревянные решетки, на врытых в землю столбах. Под ними сделали сток для воды, выложенный камнем, чтобы не разводить грязь. В углу на почетном месте красовались веники. Настоящие березовые, привезенные из Союза.
Оные выдавали по особому распоряжению полковника Свиридова, и старшина Сидорчук следил за ними, зорче, нежели банкиры следят за своим золотым запасом. Без нужды не выдавал, а если выдавал, то едва ли не под расписку. С чего это сегодня такая щедрость?
В предбаннике сидели трое в кальсонах с православными крестиками на волосатых грудинах. Вахромей Парфенович Григорьев, Кирилл Трофимович Пальцун, и Дементий Силыч Косарь. Лишь Мелентия Ивановича Чубарова не было.
Все трое были «черными тиграми», ветеранами Индокитайской войны и настоящими русскими мужиками, прошедшими джунгли вдоль и поперек. Увидев меня, Палец молча кивнул и подвинулся.
— С легким паром, — сказал я.
— Пока только с холодным, — отозвался Бык. — Печку истопили, но камни еще не раскалились. Сидим вот, ждем.
Я разделся, повесил одежду на крюк. Тело покрылось мурашками. В предбаннике было прохладно, несмотря на жару снаружи. Сквозь щели в стенах тянуло сквозняком. Я поежился и мне тут же вручили фляжку.
— Рисовая? — спросил я.
— Она самая, — откликнулся Пальцун. — Не смирновская, конечно, но все-таки…
— И долго мы будем рисовой водкой согреваться?
— Ждем старшину, он ушел за дровами, — ответил Коса. — Сказал, что бамбук плохо держит жар, надо подкинуть чего посуше.
Глотнув рисовой, я невольно вспомнил о полковнике Харрисоне, с которым пригубил этот местный напиток, а теперь амер сидит у себя на базе, как паук в банке, и вынашивает новые планы, которые опять придется срывать мне и этим мужикам.
— Огурчиков бы соленых, — мечтательно произнес Палец, принимая фляжку обратно. — И груздей…
— А ты их едал что ли? — спросил Григорьев.
— Приходилось, — отозвался Кирилл Трофимович. — Когда еще в «тиграх» служил. Один свояк привозил из Финляндии.
— Финляндия — это не Россия.
— Зато рядышком с нею, Матушкой, — вздохнул Дементий Силыч.
— Грят, нонче финны в Петербурх ездют в отпуск на автобусах, — проговорил Вахромей Парфенович. — Верно, командир?
Мне доводилось слышать, что финские туристы регулярно наведывались в советский Ленинград, чтобы побухать в волю. Особенно, в те времена, когда у них в Финляндии действовал сухой закон.
— Верно, — ответил я, не вдаваясь в подробности.
— Счастливчики…
— А где водочку взяли, мужики? — спросил я, чтобы отвлечь их от ностальгии.
— У товарища Ти еще разжились, — ответил Бык. — Он нам задолжал. За патроны, которые мы ему оставили. Вот и расплатился.
— Ловкачи, — усмехнулся я.
В этот момент предбанник ввалился Сидорчук, с охапкой сухого бамбука и несколькими обыкновенными поленьями, которые он где-то раздобыл. Старшина оглядел нас, хмыкнул, зашел в парную, где принялся заталкивать дрова в топку. Огонь загудел, пожирая сухое дерево.
— Ну что, орлы, — сказал старшина. — Сейчас будет жарко. Кто первый?
— Давай ты, командир, — сказал Пальцун мне. — С дороги — оно первое дело.
Не отказываясь, я взял веник, который протянул мне Сидорчук, торжественно, как орден, и шагнул в парную. Дверь за мной закрыли, и я остался в темноте. Только через щель в потолке пробивался тонкий луч света. Плеснул воды на камни.
Шипение, взрыв пара, жар ударил в лицо, обжег легкие. Я вдохнул — и почувствовал, как вместе с потом выходит усталость. Многодневная, накопленная в джунглях, в болотах, на перевалах, за все дни, когда я не мылся, не спал нормально, не ел по-человечески.
Хлестнул веником по спине. Эх, хорошо! Кровь прилила к коже, мышцы расслабились. Я хлестал себя, чувствуя, как уходит напряжение и отступает то, что давило на плечи последние дни. Скрипнула дверь. Вошел Палец, без веника, сел на полок рядом, прикрыл глаза.
— Хорошо, — сказал он. — Давно в баньке не был.
— Я тоже, — сказал я.
А ведь и впрямь — давно. В последний раз, еще в ПВД, в трех километрах от передка. Посидели молча. Пар окутывал нас, жар проникал в каждую клетку тела. Кирилл Трофимович время от времени подливал воду на камни, и тогда парная наполнялась березовым духом.
— Слушай, командир, — заговорил он вдруг. — Ты вчерась, когда с этим Харрисоном толковал, обещал ему, что мы его отпустим?
И этот туда же! И чего это их всех заботит, о чем я толковал с амерским полканом? Они что, все записались в добровольные помощники комитета государственной безопасности? Странно… Ну, Громов — понятно, а Пальцуну-то это зачем?
— Нет, не обещал, — ответил я. — Только я не пойму тебе-то это зачем знать?
— Да незачем, звиняй, командир…
— Да нет уж, раз ты спросил, отвечу. Если бы мы попытались его удержать, янки могли открыть огонь по нашей вертушке. Ты можешь