Казачонок 1861. Том 7 - Сергей Насоновский

— Мертвому уже не надо, вот я и взял кошель с парой монет да оружие. Шашка та как раз там и лежала.

Я сразу понял, что казак, о котором рассказал Ахмет, — это и есть Семен Кравцов. Тот самый погибший муж Софьи Петровны, у которой мы с казачатами недавно колодец чистили. Выходит, чуть более года назад у него была шашка с клеймом ворона. Вот так да. А свистульку в колодец… Неужто сам и выбросил?

— А чего ты целый год-то ждал, прежде чем шашку продать? Или сам ею пользовался?

Ахмет замахал руками.

— Какое пользовался⁈ Я и не умею, я не воин, я торговец. Ты про меня плохо не думай, дорогой. Я бы вернул все, если бы знал, кому. Но я не знал. А так — год полежала, никто не объявился, чтобы забрать. Чего ей ржаветь? Вот и решил продать.

«Да уж, конечно, лежала потому, что ждала, пока за ней придут. А не потому, что ты, прохиндей этакий, ждал, чтоб история забылась и никто тебя не уличил в мародерстве», — подумал я.

Но поднимать шум я не стал, ни к чему он сейчас. Главное, что рассказал мне Ахмет немало, и, по ощущениям, выложил все как на духу. По крайней мере, хотелось на это надеяться.

Остаток дня прошел в хлопотах. Закупили по спискам все, что девчата просили, перетаскали покупки к Степану Михалычу на постоялый двор. И на следующий день двинулись обратно в Волынскую. Дорога, слава Богу, опять прошла спокойно.

Мои ребята до самой стоянки бурно обсуждали покупки, кто и что интересное разглядел, расспрашивали меня про новые ружья. Я, конечно, отвечал, но у самого из головы никак не выходила история, рассказанная Ахметом.

В Волынской нас встречали все девчата. На нашей базе аж столпотворение образовалось. Галдеж, по-моему, устроили даже почище, чем на базаре в Пятигорске. Больше всего радовалась гребешку Машка, которая похвасталась подарком всем, кому только смогла. Но порадовали мы в тот вечер всех без исключения, без гостинца не ушел никто.

На следующий день, уже ближе к вечеру, уставший после впитывания науки Якова Михалыча, я отправился к Софье Петровне. Во дворе у нее было тихо, но стоило мне скрипнуть калиткой, как из сеней выглянула сама хозяйка.

— Здорово вечеряли, Софья Петровна.

— Слава Богу, Григорий. Только вот садиться собралась. Чего это ты на ночь глядя?

— Да так, шел мимо, думаю, загляну, спрошу: как колодец?

— Хорошо с колодцем. Вода чистая. Как пью, так всякий раз вас с казачатами добрым словом поминаю, — улыбнулась она.

— Ну и слава Богу. Может, еще чем помочь надо по хозяйству? Вы, коли нужда будет, говорите, а мы уж время выкроим да поможем.

— Да пока вроде и не надо, со всем справляюсь. Но за заботу спасибо. Давай вон садись со мной, повечеряй.

Я отказываться не стал. Тем более мне нужно было выведать у вдовы историю, связанную с ее мужем. Я присел на лавку. Софья Петровна уже выносила на стол под навесом хлеб, огурцы, горшок с кашей и даже какую-то бутылку поставила.

— Ну давай, Григорий, — сказала она. — Перекусим, чем Бог послал.

Я ломаться не стал, взял соленый огурчик с хлебом. Она налила мне и себе по маленькой рюмке: в бутылке оказалась очень слабенькая вишневая наливка.

Поговорили обо всем подряд, как водится: о погоде в сей год, о видах на урожай. Она высказала предположение, что июль будет засушливым, а для хлеба и овощей это худо. Расспросила меня про казачат-сирот, что у нас занимаются. Я подлил ей еще наливки, сам при этом воздержался.

— Сама делала, в праздники раньше муж ее любил, с устатку, по чуть-чуть, — вздохнула она.

— Я вот дядю Семена и не помню почти, — сказал я наконец. — В станице про него всякое болтали, да толком ведь никто и не знал, что там произошло. Говорят, все как-то очень уж странно вышло.

Она долго смотрела на меня, потом отвела взгляд, помолчала какое-то время и заговорила:

— Года полтора назад, а может, и больше уже, муж мой пришел сам не свой. Глаза горят. Сел вот так же за стол и рассказал, что на охоте нашел он в скалах расщелину. А в ней — тайник какой-то старый.

Я не перебивал вдову, ожидая продолжения.

— Спрашиваю: какой тайник? А он на меня зашикал поначалу, но потом все ж рассказал. Кости там были, истлевшая одежда и шашка добротная, с диковинным вороном на пяте, клеймо такое, значится.

Она перекрестилась.

— Я тогда ему сразу сказала: не к добру это. У мертвого брать — беду в дом звать, как бы чего не вышло. Он как заорет на меня… Дурой назвал, ну и велел, чтобы я помалкивала и никому ни слова. А теперь-то уж что…

— А сам он стал все чаще уходить на охоту, и, как я поняла, с той шашкой не расставался. Уж не знаю, чего он там вытворял, это никому не ведомо: может, лозу рубил, али еще чего. Да только еще свистульку какую-то детскую у него видала. Все возился с ней, да разглядывал постоянно, будто привороженный.

— А потом что произошло? — спросил я.

— А потом Семен стал меняться. То не сразу, конечно, не в один день, а помаленьку. Сначала угрюмый сделался, потом раздражительный. И засыпать стал худо. Ночью ворочался, часто вставал, во двор выходил. Пару раз появлялся дома с лицом подранным, будто птица какая когтями его расцарапала.

— Спрашивали его?

— Ты, Григорий, видно, забыл али не знал, какая у Семена рука тяжелая была, ежели велел не лезть с расспросами, — устало сказала она. — Вот я и помалкивала.

Я кивнул.

Она помолчала, потом добавила совсем тихо:

— А потом сгинул. Да то, наверное, и сам знаешь. Но ни шашки, ни свистульки той при нем так и не нашли. Ну, или мне не принесли, кто его знает, как оно там случилось. Но это и к лучшему. Я бы эти поганые мертвецовы вещи сама бы изничтожила.

Я сидел и молчал.

Теперь картина окончательно складывалась и не противоречила тому, что недавно я узнал от Ахмета. Получалось, Семен Кравцов нашел тайник в скалах. Взял оттуда шашку с вороном и свистульку. Возможно, что-то он и почувствовал, но сила, в них скрытая, явно пошла