Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах
Тягучую, звенящую, напряженную тишину предрассветной палаты разорвал шум снаружи. Он нарастал так стремительно, как снежная лавина, катящаяся с горы: сначала далекий, дробный, спутанный топот множества ног по каменным гулким коридорам, затем — резкие, панические выкрики, и, наконец, тяжелые, глухие удары отворяемых со всей силы дверей о стены. Жильцы и мои молодые спальничие мгновенно подобрались, их расслабленные тела напряглись, как натянутые струны, руки сами собой крепче сжали рукояти сабель и древки рогатин. Я же остался сидеть, лишь пальцы мои крепче стиснули холодный, тяжелый ковш, из которого я так и не перестал пить.
Двери в палату распахнулись с такой силой, что одна из тяжелых дубовых створок с оглушительным треском ударилась о каменную стену, выбив из нее облачко известковой пыли и кусок штукатурки.
В помещение не вошла — влетела, ввалилась растрепанная женщина. Её волосы — обычно аккуратно убранные под строгий убрус или парчовый повойник — сейчас растрепанными, спутанными прядями выбивались из-под сбившегося набок платка. Дорогое, шитое жемчугом платье было смято и испачкано, словно она спала в нем, не раздеваясь, прямо на полу. Лицо, заплывшее и одутловатое от нескончаемых слез, превратилось в страшную, багровую маску горя.
Это была Аграфена Челяднина. Сестра могущественного фаворита Ивана Федоровича Овчины-Телепнева-Оболенского, моя кормилица, моя нянька, и, по сути, самая близкая мне женщина после покойной матери. По крайней мере, так было до сегодняшнего дня.
Она не заметила меня сразу. Обезумев от горя и ужаса, она металась по палате, как подстреленная птица, дико озираясь по сторонам, пока ее мутный, безумный взгляд не наткнулся на мою маленькую, застывшую в огромном кресле фигурку. Аграфена рухнула на колени прямо у порога, не заботясь ни о грязи на каменных плитах, ни о своем разодранном платье. И поползла ко мне, размазывая грязными от сажи и пыли руками потоки слез по опухшим щекам.
— Ванечка! Свет мой ясный! Государь ты мой маленький! — заголосила она, и этот крик, полный первобытного, животного отчаяния, эхом ударился о расписные своды. — Преставилась! Матушка твоя, государыня наша великая княгиня Елена Васильевна… нет ее более! Отравили, ироды, псы смердящие! Осиротели мы, Ванечка, круглыми сиротами остались!
Она припала к моим ногам, обхватив их руками, и зашлась в диких, разрывающих душу рыданиях, сотрясаясь всем телом. Мои стражники, бледные как полотно, синхронно, как по невидимой команде, осенили себя широким крестным знамением. В их глазах застыл тот особый, суеверный ужас, с которым простые люди встречают известие о конце света. Для них мир только что рухнул. Для них наступало Безвременье — самое страшное, самое проклятое время на Руси, время безвластия, грабежа и крови.
Я же сидел неподвижно. Моя рука почти механически, без моего сознательного участия, опустилась на голову плачущей женщины, чувствуя жесткость и спутанность ее волос. Это был жест утешения, но в нем не было ни капли тепла.
— Значит, уже мертва, — отстраненно, почти равнодушно подумал я, и мой разум, обогащенный памятью тысяч смертей, мгновенно, как вычислительная машина, начал выстраивать графики и просчитывать вероятности. —* Третье апреля тысяча пятьсот тридцать восьмого года. Регентство Глинской окончено. Начинается эпоха полного, неприкрытого боярского правления. Шуйские. Бельские. Их время пришло. У меня есть примерно тридцать секунд, чтобы решить, какой будет моя первая реакция. Мой первый ход в этой новой, смертельной партии.*
Я не заплакал. Я не закричал. Я медленно, с предельной, почти неестественной аккуратностью, поставил тяжелый серебряный ковш на черный дубовый стол. Глухой удар металла о дерево прозвучал в звенящей тишине, как удар похоронного колокола. Этот звук заставил Аграфену на мгновение замолкнуть от неожиданности, поднять на меня заплаканные, ничего не видящие глаза. Но лишь на мгновение. Она тут же продолжила выть, еще громче, еще надрывнее, уткнувшись лицом в мои колени.
Ее горе двигалось по замкнутому, дурному кругу. Глухой, утробный плач срывался в пронзительный, почти звериный вой, от которого, казалось, стыла кровь в жилах. Вой, иссякнув, перетекал в бормотание, в бессвязные, захлебывающиеся причитания, в которых смешались имена святых и проклятия неведомым отравителям. А затем, выплеснув слова, она снова заходилась в рыданиях, сотрясающих все ее крупное тело, чтобы через мгновение все началось сначала.
И в этом вихре отчаяния она рванулась ко мне. Ее руки, красные, огрубевшие от работы, тянулись через подлокотники престола, цепляясь за воздух, за мою одежду. Она пыталась схватить меня, прижать к своей необъятной, пахнущей потом и ладаном груди, словно стремясь утопить в своем горе, сделать его общим, разделить эту неподъемную ношу. В ее налитых кровью глазах стояла отчаянная мольба — найти опору во мне, единственном, что осталось от ее прежнего мира.
А она не дура, нет. Ее утробный вой — не только скорбь по покойной государыне. В нем уже звенит животный, липкий страх за собственную шкуру. Сквозь мутную пелену слез в ее глазах проглядывает холодное, отрезвляющее понимание: со смертью моей матери рухнул не только привычный мир, но и её собственная жизнь. Она понимает, что ей не быть больше хозяйкой в этих стенах, не ходить по гулким переходам, отдавая приказы прислуге. Кремль из дома и крепости превратился для нее в ловушку.
За счастье почтёт, если её просто сошлют куда-нибудь подальше, в захудалый северный монастырь, насильно состригут в монахини и забудут там до конца дней. Это ещё будет милость, проявление неслыханного великодушия. Ведь новые правители, те бояре, что уже сейчас, словно волки, кружат за стенами, готовясь вцепиться в осиротевший престол, могли ведь и просто убрать её. Чаша с ядом, внезапная жестокая хворь — и нет человека. Милосердием эти люди не отличаются.
И память, чужая, книжная, въевшаяся в подкорку за годы другой, прошлой жизни, тут же услужливо подсказывает продолжение. Так оно и должно случиться. Шуйские, дорвавшись до власти, заточат её брата, Овчину, в темницу и уморят там голодом. А её самое, Аграфену, с позором вышлют из Москвы. И теперь сухая, безжизненная история из учебника вдруг обрела плоть и кровь, и вот она, рыдает у моих ног, сотрясаясь в бессильном отчаянии.
Во мне шевелится что-то новое, странное. Вопрос, которого не должно было быть. А что, если я могу это изменить? Спасти её. Эту грубую, крикливую, безмерно несчастную женщину, которая, как умела, была мне матерью. Это было бы правильно? По-человечески? Но стоит ли оно того? Стоит ли одно моё желание того, чтобы вмешиваться в то, что уже предначертано и записано? Я — всего лишь ребёнок, Великий князь только