Храм - Клод Опусов Старший

Слова Ахимааса, сына Садока, и тех, кто держал связку после него, — Хранителей Ковчега, — о Доме: о том, как на скалу, которую никто не клал, лёг Дом по колышкам, вбитым ночью, как Ковчег вошёл под крылья и что встало тогда над холмом, и о том, как царство разорвали надвое, а огней на краю стало меньше.

Я, Ахимаас, сын Садока, сына Ахитува, сына Амарии, сына Мариофа, начинаю эту связку в год, когда умер царь Давид. Прежнюю связку свёл отец и кончил её словами «царь жив». Эта начинается с того, что царь ещё жив: он лежит под многими одеждами и не может согреться, а мы у шатра слышим, как в его доме говорят шёпотом. Между двумя связками не должно быть пустого места — так учил отец.

Отец мой Садок в этот год стал при царе первым жрецом, и чин лёг на него. Связку он отдал мне: палочку, ключ от ларей, счёт лет и счёт огней. «Чин на мне, связка на тебе», — сказал он. Облачение и наперсник остались на отце. На мне наперсника нет и не будет. Почему — скажу там, где это решилось; здесь скажу только, что решил я сам и что это против меня.

Кто я, в городе знают и без таблички. Я бегал с вестями для царя: от Енрогеля до Иордана, от леса Ефрема до Манаима, где царь сидел между двумя воротами и ждал. Бегун знает то, чего не знает писец: вести роняют по дороге. Одну я уронил сам, нарочно, и об этом тоже будет сказано. Я знаю, где их роняют, и потому пишу медленнее, чем бегаю.

Что лежит у Ковчега, пусть знает всякий, кто откроет эту связку. Пятьдесят табличек Энки, записанных писцом Сенебом в Городе Солнца, — в списке, который Елеазар сделал с голоса Моисея. Четыре книги Господина Командования, того, кого мы зовём Господом. Свиток, что Господь диктовал у реки, и под ним кожа о праве царя — её так и не подняли. Связки Хранителей — о переходе, о наместниках, о Ковчеге и царе, о доме Давида. Таблички Овида из Ефрафы. В ларе, рядом с табличками дома Фарры из Ура, — венец и запястье Саула и глиняный завет Ионафана. Всё это стоит у покровов в шатре на Сионе, в двухстах шагах от дверей царя.

Огней на краю — два, и оба ровные. Один — над холмом за седловиной, над скалой, где Орна молотил, пока царь не купил у него гумно: тот, что мигал тридцать четыре осени и перестал в ночь после жертвенника. Другой — ближний к северу, над Вефилем, где праотец Иаков видел лестницу; это последний пост на северном подходе к холму. Дальний северный погас осенью, когда умер первый сын Вирсавии. Отец записал тогда «после того, как», и я пишу так же.

Холм над городом не продавал никто. Царь купил гумно и волов за пятьдесят сиклей серебра, а холм остался тем, чем был. Землемеры Иисуса обошли его и оставили на воске пустое место; место и теперь пустое. Только на скале с той ночи стоят колышки, вбитые двумя в серых плащах, — на все четыре стороны, шире гумна и шире вершины. Отец говорит, что это мерка. Чего — не говорит: не знает. Посланник, стоявший на краю скалы с поднятой рукой, руку опустил, но с гумна, как записал отец, не ушёл. На третий день отец впервые поднялся туда сам; я — после него. Колышки стоят и теперь, и никто их не трогает: ни иевусеи, ни царские люди, ни дети.

Писать буду так, как велено нашему дому: что видел — как видел; чего не видел — от кого слышал; и то, что против меня, тоже. Двух событий я не связываю словами «за то, что»: пишу «после того, как». У царя свой напоминающий и свои писцы, у них своя память; наша лежит при Ковчеге. Если они разойдутся, пусть тот, кто найдёт обе, положит их рядом и не выбирает.

На краю — два. Здесь начинаются слова о Доме.

Я, Азария, сын Иоанана, служивший в Доме, который построил Соломон, свёл эту связку из четырёх рук и кладу её к прежним. Рук в ней четыре, Азарий среди них двое; кто из нас кто, каждый скажет в свой черёд.

Царь стар, и старость его — не в годах, а в холоде. Его укрывают одеждами, одна поверх другой, а он не согревается; мы у шатра видим, как из царского дома выносят и вносят жаровни, и дым от них поднимается даже в полдень. Слуги сказали: пусть найдут господину нашему девушку, чтобы стояла при нём и грела его. Искали по всем пределам Израиля и нашли в Сомане Ависагу. Она очень красива; она служит царю, подаёт ему воду и держит его руки в своих, и царь не познал её. Больше о ней писать нечего, и я не пишу.

Пока царь мёрзнет, Адония, его сын, греется на солнце. В связке отца он записан Орнией, сыном Феггиф: так выговаривали его имя в Хевроне, где он родился. Дома его зовут Адонией, сыном Аггиф; человек один. После Авессалома он старший из живых сыновей и красивее всех, кроме того, о ком я уже не пишу. Давид за всю жизнь ни разу не спросил его: зачем ты так делаешь? Он и не спрашивал.

Адония сказал: я воцарюсь. Сказал не во дворе и не на площади, а так, что услышал весь город: завёл себе колесницы и всадников и пятьдесят человек, чтобы бегали перед ним. Этих пятьдесят я узнал в первый же день по ногам. Так бегали перед Авессаломом, когда он стоял у дороги к воротам и говорил каждому, что слушать его некому: кучно, в ногу, с поднятыми головами, чтобы видели издали. Бегуну с вестью так бегать нельзя — он выдохнется к третьей тысяче шагов. Эти и не бегали с вестями. Они бегали, чтобы на них смотрели.

С Адонией держали совет Иоав, сын Саруии, и Авиафар-священник. Отец мой Садок с ним не был, не были Ванея, сын Иодая, пророк Нафан, Семей — не