Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер

Наше доказательство того, что практичную водородную бомбу можно построить с разумными затратами, разумеется, основывалось на теоретических расчётах, ещё не подтверждённых опытом. Такое подтверждение — основное доказательство, необходимое для создания настоящей водородной бомбы, — дал эксперимент «Гринхаус». Лишь немногие научные эксперименты проводились в столь необычных условиях и в столь красивом месте, как тихоокеанский полигон первого термоядерного взрыва. Рано встав тем майским утром, мы прошли сквозь тропическую жару на берег спокойной лагуны Эниветока. Снова надели тёмные очки. Снова увидели ослепительную вспышку ядерного взрыва. Снова ощутили жар на лицах. Но мы всё ещё не знали, удался ли эксперимент. Мы не знали, загорелся ли тяжёлый водород. Не знали, увидели ли только взрыв атомной бомбы-запала или же действительно стали свидетелями первого в мире термоядерного взрыва. Грибовидное облако над лагуной означало лишь, что нам удалось задать вопрос. Ответ должны были дать показания регистрирующих приборов.

Чтобы собрать и расшифровать эти показания, требовалось время, и сутки после испытания прошли в тревожном ожидании.

Днём, чтобы снять напряжение, Эрнест Лоуренс пригласил меня поплавать в лагуне. Выйдя из воды на белый песок, я сказал Лоуренсу, что эксперимент, по-моему, не удался. Он считал иначе и поспорил со мной на пять долларов, что нам удалось зажечь тяжёлый водород и вызвать термоядерную реакцию.

На следующее утро я едва проснулся, когда ко мне ворвался Луис Розен и объявил: «У меня есть доказательство! Пока только одно, но оно подтверждает успех испытания. Прошу, прошу, никому не говорите, пока мы всё не проверим». Я обещал. Но Лоуренс должен был улететь с острова тем утром, прежде чем успели бы получить дополнительные показания. Я сдержал обещание Розену: никому ничего не сказал и ждал окончательного подтверждения сколько мог. Но когда Лоуренс отправился на аэродром, я больше не выдержал. Я побежал за его джипом и молча вручил ему пять долларов. Оно того стоило. Я знал, что успех «Гринхауса» гарантировал успешное создание водородной бомбы по схеме, подробно изложенной в докладе, под которым де Хоффман двумя месяцами раньше поставил моё имя.

Через месяц после «Гринхауса» Комиссия по атомной энергии созвала важное совещание за круглым столом, чтобы определить лучший способ построить водородную бомбу. Оно проходило 19 и 20 июня в Институте перспективных исследований в Принстоне. Председательствовал Оппенгеймер как глава оружейного комитета Генерального консультативного комитета. Присутствовали члены Комиссии по атомной энергии и консультативного комитета, а также учёные из Лос-Аламоса.

Я был поражён, когда Карсон Марк в своём выступлении не упомянул доклад о водородной бомбе, который я вручил ему три месяца назад. Моё удивление возросло, когда Гордон Дин, всё ещё возглавлявший Комиссию, выступил, не упомянув тот же доклад, который я объяснял ему двумя месяцами ранее. Удивление почти перешло в гнев, когда другие учёные и чиновники, знавшие о докладе, выступили, не сославшись на него. Наконец я больше не мог сдерживаться и потребовал слова. Моё требование вызвало бурные споры, но мне всё-таки разрешили выступить. Я подошёл к доске и снова изложил теорию и расчёты, уже известные половине присутствующих.

Теорию, теперь подкреплённую экспериментальными данными «Гринхауса», встретили с единодушным энтузиазмом. Гордон Дин, которого двумя месяцами раньше, по-видимому, непреодолимо отвлёк мой небрежный вид, позднее свидетельствовал: «Результатом встречи стало то, что Эдвард Теллер принёс на неё в собственной голове: совершенно новый подход к ядерному оружию. Я хотел бы описать его, но это одна из самых тщательно охраняемых тайн атомной программы… В конце этих двух дней все присутствовавшие убедились, что впервые у нас появилась идея, которая по крайней мере выглядела осуществимой… Помню, как уходил со встречи под впечатлением того, что все без исключения за этим столом, включая доктора Оппенгеймера, были полны энтузиазма…»

В месяцы до и после принстонского совещания были выполнены остроумные и надёжные расчёты, связанные с этим новым типом ядерного взрыва. Маршалл Розенблют, Конрад Лонгмайр, Лотар Нордхайм и многие другие точно предсказали подробности работы нового устройства.

Под руководством Маршалла Холлоуэя на одном из островков атолла Эниветок, Элугелабе, подготовили новое испытание. 1 ноября 1952 года первый полномасштабный термоядерный взрыв стёр этот островок с лица земли.

Я не присутствовал при взрыве первой водородной бомбы. Я покинул Лос-Аламос ровно за год до этого знаменательного события. Битва за термоядерную бомбу была выиграна на принстонском совещании, и меня увлекла борьба за создание второй оружейной лаборатории. 1 ноября 1951 года я покинул Лос-Аламос, в последний раз взглянув на написанные золотыми буквами стихи в рамке на стене кабинета — молитву, которую любил цитировать Льюис Страус:

Провидение, хранящее детей, пьяниц и глупцов

Безмолвными чудесами и прочими тайными средствами,

Продолжай отменять привычный порядок вещей

И защищай Соединённые Штаты Америки.

Я был очень разочарован тем, что не смог довести создание термоядерной бомбы до окончательного успеха. Но у меня были веские причины покинуть Лос-Аламос.

Среди учёных и государственных чиновников ни для кого не было секретом, что я не согласен с тем, как Норрис Брэдбери руководил термоядерной программой в Лос-Аламосе. Мы с Брэдбери оставались друзьями, но резко расходились во мнениях о том, как быстрее и эффективнее создать водородную бомбу. Мы даже не сходились во мнении о самом раннем возможном сроке — о дате первого испытания. Разногласия с Брэдбери окончательно убедили меня в настоятельной необходимости иметь более одной лаборатории ядерного оружия.

Я знал, что наука процветает благодаря дружескому соперничеству, поощрению разных точек зрения и обмену идеями, возникающими в разных условиях. Я знал и то, что одна группа учёных, работающих вместе, легко может увлечься отдельными сторонами разработки, пренебрегая другими перспективными подходами. Я всё больше убеждался: безопасность страны нельзя доверять одной оружейной лаборатории, даже такой превосходной, как Лос-Аламосская. По мере работы в Лос-Аламосе и роста наших знаний о термоядерных реакциях я всё яснее осознавал, что мы открываем огромную новую область создания оружия. Это укрепило мою убеждённость. Я начал сомневаться, что одна лаборатория физически способна справиться со всей предстоящей работой. Взвесив все эти идеи и обстоятельства, я пришёл к неизбежному выводу: для будущего Соединённых Штатов жизненно необходимы как минимум две оружейные лаборатории, которые сотрудничают, но при этом в традиционном американском духе соперничества стремятся к общей цели — надёжной обороне страны.

Я также заключил, что смогу наиболее действенно выступать за создание второй оружейной лаборатории, если не буду связан с уже существующей Лос-Аламосской. Поэтому в ноябре 1951 года я с сожалением покинул Лос-Аламос и вернулся в Чикагский университет.

В течение следующего года в Лос-Аламосе разработали и довели до совершенства