Дверь в дверь. Как нацисты и евреи оказались соседями по эмиграции в Аргентине - Ариэль Магнус
«Это было весьма прискорбно, – продолжает автор, – особенно если вспомнить „великий проект“ Сармьенто». Аргентинский «национальный просветитель» и президент страны с 1868 по 1874 год мечтал о немецком переселенческом движении в Южную Америку, которое распространилось бы по всему континенту и помогло бы поднять сельское хозяйство и промышленность там, где стояли «бесполезные леса». Дальше автор цитирует самого Сармьенто: «Тогда Южная Америка смогла бы соперничать с Северной в могуществе и богатстве, и крупные государства с крепкой промышленностью установили бы равновесие между двумя расами, составляющими население Америки».
Аргентинские немцы вообще не отличались патриотизмом вплоть до Франко-прусской войны 1870–1871 годов. С прибытием представителя единой Германской империи началась новая эпоха. Лютге цитирует (под «цитирует» я имею в виду «приводит в полном виде») современный источник, в котором восхваляется исчезновение всякой вражды между немцами: «Люди, которые из-за разности своих жизненных установок прежде никогда не соприкасались друг с другом, вступили в дружеское общение; словом, немец был просто немцем». Распространилось ли это и на евреев? Едва ли – как мы увидим чуть дальше.
От себя автор добавляет, что этот «славный подъем немецкой нации» наконец вывел из мрака немецкую колонию в Буэнос-Айресе. «Они вдруг осознали, насколько убедительнее звучит грохот пушек по сравнению с речами философов». Теперь немецкие торговцы продвигались не хуже солдат: «Быстрые, как молния, многочисленные, они стремились вперед, и только вперед».
К слову, о «движении вперед»: как отмечает автор «Истории германства», церковь и школа традиционно были «основными учреждениями, служившими сохранению народности» – пока в Аргентину не прибыл новый тип мигрантов, который уже не принадлежал «к лучшим слоям немецкого бюргерства», а отличался «республиканским, можно сказать, почти социалистическим настроем». Когда «новые элементы», то есть социал-демократы, изгнанные бисмарковскими антисоциалистическими законами, попытались демократизировать жизнь общины, начались безобразные конфликты. «Двери и окна зала заседаний пришлось закрыть, чтобы посторонние не стали случайными свидетелями прискорбного зрелища, которое представлял собой разлад среди немцев».
Здесь следует отметить, что немцы всё же внесли реальный, значимый вклад в развитие региона: так, они открыли здесь первые две типографии, а отец Сигизмунд Аспергер провел важную реформу врачебного дела. «Если бы к нам не приехал этот немец, половины населения провинции нашего ордена, вероятнее всего, уже не было бы в живых», – цитирует Лютге некоего испанского священника. Далее он отмечает, что аргентинский флаг был освящен 25 мая 1812 года в церкви, построенной немцем, причем «знамя нес еще один немец, барон Хольмберг». А Хольмберг, между прочим, был известен тем, что отучил своих ополченцев от «дурного обыкновения сиесты».
Кстати, о солдатах когда в 1825 году началась аргентино-бразильская война, первые немецкие поселенцы страны внезапно оказались никудышными воинами. «Эти немцы даже не в состоянии присмотреть за своими лошадьми», – злобствовал в своих дневниках профессиональный военный Брандсен. Но даже если военные заслуги колонистов «безусловно, не относятся к славным страницам в истории германства в Аргентине», автору «нет нужды ретушировать отдельные эпизоды, ведь в аргентинской армии было достаточно немцев, которые зарекомендовали себя храбрыми солдатами».
Каждый раз смеюсь, когда в книге попадаются такие места! А вот смеялся бы мой дед – вопрос спорный, во-первых, потому что он вряд ли когда-либо захотел бы прочитать эту книгу. То же касается и моего отца. Для формирования иронической дистанции все же должно смениться не одно поколение. Можно ли считать это прогрессом? Думаю, да. Но эта дистанция должна присутствовать с обеих сторон. Тогда общая отстраненность неожиданно сможет превратиться в близость и, возможно, позволит вновь найти точку соприкосновения. Такие далекие – и такие близкие.
Другие достижения немцев, упомянутые в книге, практически затмевают вклад всех остальных – куда более многочисленных – диаспор в стране. Если вкратце: первых овец-мериносов вывел немец из Бремена; именно немцы «засадили голые равнины иными деревьями, помимо персиков, и наладили садоводство»; немецкое происхождение имели и геологи, заложившие «основы аргентинской геологии». Немцу Нойману из колонии «Новая Германия» приписывается открытие уникального метода выращивания йерба-мате, из которого делается аргентинский национальный напиток; другой немец по имени Ханс Кайдель в 1907 году «при бурении водных скважин в Комодоро-Ривадавии случайно обнаружил нефть». Первым (и последним) аргентинским губернатором милых нашим сердцам Мальвин (так называются Фолклендские острова на языке морских и островных пиратов) был гамбуржец Луис Вернет; первый детский сад, Kindergarten, в Аргентине открыли тоже немцы (именно поэтому мы до сих пор используем буквальный перевод, jardín de infantes). Первый автомобиль, проехавший по аргентинской земле, первый токарный станок с паровым приводом, первая паровая мельница – все это дело рук немцев. Гребной клуб «Тевтония» популяризовал «тогда еще почти неизвестный в Аргентине гребной спорт»; немецкие строительные фирмы прокладывали первые трамвайные линии и линии метро, возвели первый аргентинский небоскреб и даже Обелиск, ставший «символом Буэнос-Айреса».
Удивительно, но этот перечень все еще не является исчерпывающим. Как подчеркивает роскошное издание «Аргентина – Германия: 150 лет двусторонних отношений», к нему следует добавить бандонеон[3] (а значит, и аргентинское танго) и пятнистую корову[4], «которая помогла создать аргентинский миф». А в «Истории нравов в кино» Курта Морека (один из псевдонимов писателя Конрада Хеммерлинга) сообщается, что в начале прошлого века Буэнос-Айрес был настоящей столицей порнофильмов, и даже здесь «производство находилось в руках немца».
Все мои предки происходили из Германии; я учился в немецкой школе и несколько лет жил в Гейдельберге и Берлине, но я всегда ощущал себя аргентинцем, а не немцем. И лишь теперь я начинаю понимать, что это почти одно и то же.
3. История одного немецкого еврея
Я столь подробно цитировал «Историю германства в Аргентине», чтобы показать, что это вовсе не моя история – хотя я и немец, и аргентинец. Как мог подметить непредвзятый читатель, в версии Лютге отсутствует одна небольшая деталь, а именно: немецкие евреи. В почти четырехсотстраничном томе есть лишь три подглавки, посвященных еврейской части немецкой колонии – притом весьма проблематичных.
Между тем, даже с этой точки зрения имелись веские основания приписать всю историю аргентинской государственности немцу, а именно Луису Хартвигу Бри (1834–1917).[5] Правда, вероятно, господа из Немецкого клуба – «места встречи всех пресыщенных