Жизнь Горбачева - Николай А. Андреев

Первая командировка М. С. – на село. Поручено проверить, как выполняется постановление крайкома о подъёме животноводства.

Жизнь ужаснула М. С.

Уж, казалось бы, его, который знает крестьянский быт, крестьянский труд, невозможно чем-то поразить. А вот поразила неприглядная действительность. Он так описывает впечатления от командировки: «Внизу, в долине, по обе стороны речушки Горькая Балка, раскинувшись километров на двадцать лежало село. Насколько хватало глаз виднелись хаотично разбросанные низкие мазанки, курившиеся дымком, чёрные корявые плетни… Где-то там, внутри этих убогих жилищ, шла своя жизнь. На улочках ни души. Будто мор прошёл по селу… И я подумал: вот почему бежит из этого Богом забытого села молодёжь. Бежит от заброшенности, от этой жути, от страха быть похороненным заживо. Я стоял на пригорке и думал: что же это такое? Разве можно так жить?»

Вопрос разве можно так жить? – подразумевает ответ: нет, не можно! Надо что-то делать! А что делать? Кажется, что даже став генсеком, чьё могущество простиралось на одну шестую часть планеты, М. С. так и не нашёл вразумительного ответа на этот вопрос. Только и сформулирует примитивное: больше социализма! А как понимать социализм, и что такое больше – неизвестно. Но мы забегаем далеко вперёд.

Он был одинок в Ставрополе.

С другими комсомольскими деятелями отношения чисто служебные. Впечатления о работе, о командировках переполняли его, а обсудить – не с кем. Самый близкий, родной человек – в Москве. Потому раза два-три в неделю писал письма Р. М. Она хранила их. В книге «Я надеюсь…» опубликовала отрывки из некоторых. Вот один из них: «Сколько раз я, бывало, приеду в Привольное, а там разговор о 20 рублях: где их взять, при том что отец работает круглый год. Меня просто захлёстывает обида. И я не могу (честное слово) удержать слёз. В то же время думаешь: а ведь они живут ещё неплохо. А как же другие? Очень много надо ещё сделать. Как наши родители, так и тысячи таких же заслуживают лучшей жизни».

Люди заслуживают лучшей жизни… Заслуживают – это да, но почему эта лучшая жизнь не наступает? Война, бесспорно, обрушила многое. Но всё равно пусть медленно, пусть по сантиметру, но жизнь должна улучшаться… М.С не заметил, что улучшается: Привольное осталось таким же, каким было, когда он уехал на учёбу в Москву. И люди всё так же тяжело трудились, а жизнь, как и до войны, оскорбительно нищенская.

И ощущение: никакого просвета впереди. А он должен воодушевлять юных на великие дела. А как? Что говорить людям? Рисовать картины светлого будущего? Верил ли он сам в светлое завтра? Он же видел, как его родители трудятся от зари до зари – и нищие. А ведь не бездельники, не лентяи. Да тут ещё Никита Сергеевич выдвинул лозунг: «Догнать и перегнать Америку!» Перегнать по всем показателям – по выплавке металла, по надоям молока, по косовице валков. М. С. искренне верил, что можно что-то сделать на родной земле.

Поездки по краю совсем не бесполезны – и для М. С., и для тех, к кому он приезжал. Комсомольцы – и не только они – собирались послушать приезжего. Тогда, говоря современным языком, на селе был информационный вакуум. Радиоприёмники – предмет роскоши, газеты доставлялись с большим опозданием, телевизор – вообще из области фантастики. Потому живой человек из столицы, – а Ставрополь для сельских всё равно что Москва, – оказывался в центре внимания. М. С. по приезде зазывали в клуб, который представлял обыкновенную избу, разве что размерами побольше. Народ устраивался с семечками по лавкам. А что приезжий мог рассказать? Да всё то же, что прочитает в «Правде» или «Комсомольской правде», «Блокноте агитатора», но и этого было достаточно, чтобы сойти за умного, знающего.

Комсомольская работа – это не только разговоры и политинформация. Это и организационная деятельность. То и дело вспыхивал то всесоюзный почин, то ударное начинание, то пропагандистская кампания. И нужно было, как тогда выражались, поднять комсомол на… На что поднять – тут уж заботились партийные органы. Тогда правил Хрущёв, а он был большой затейник. То одно придумает, то другое. Одна пропагандистская кампания за другой: кончается неделя ухода за утятами, начинается месячник прополки кукурузы, потом все на вахту в честь революционной даты… И всё согласно тому же железному лозунгу «Партия сказала: „Надо!“, комсомол ответил: „Есть!“».

Отсебятина не приветствовалась. М. С. почувствовал это на себе.

Человек он был чувствительный. Увидел страшную картину в селе Горькая Балка. А сколько жалоб посыпалось на него, когда начал разговаривать с людьми. Для народа он не инструктор крайкома комсомола, а важное государственное лицо. И возникла у М. С. идея: организовать кружок культурного и политического просвещения молодёжи. С этой идеей он пришёл в райком партии – к секретарю. Казалось бы, дело благое. Секретарь выслушал – ничего не сказал. А возвращается М. С. в Ставрополь – его тут же вызывают в крайком партии. Говорят: «Поступил сигнал от секретаря райкома, что приезжал какой-то Горбачёв из крайкома комсомола и, вместо того чтобы наводить порядок, укреплять дисциплину и пропагандировать передовой производственный опыт, стал создавать показательные кружки». М. С. был ошарашен: он же из самых лучших побуждений собирался заниматься просветительской работой, а ему предъявляют обвинение.

Активно он себя проявил. Крайкомовский работник о нём скажет: «Честолюбив был. Честолюбие у него не дешёвого пошиба, не направлено на собирание наград, орденов, званий – все эти символы его мало тешат, а преломляется в стремление совершить нечто значительное на благо стране и миру. Приемля достаточно спокойно хвалу и клевету, небезразличен к отзывам о себе людей выдающихся, к которым сам относится с почтением».

Сказано высокопарно, но суть натуры М.С отражена точно. У каждого времени своя правда, которая быстро изнашивается, и уже в следующий период истории она, эта самая правда, звучит выспренно и смешно.

Время, когда начиналась комсомольская карьера М.С., было необыкновенное. Оттепель. Её благотворное влияние чувствовалось в основном в Москве. В провинции советская жизнь продолжалась почти по-сталински, угрюмо и заунывно. Однако мрачное однообразие стало покрываться трещинами. Вдруг отношение к Сталину стало меняться: вроде остаётся в статусе вождя, а в очередную годовщину его смерти в «Правде» статья, удивившая проницательных людей сдержанностью оценок его вклада в историю. И не собрали помпезное заседание в Большом театре.

Люди