Дым над Берлином - Ориана Рамунно

– Ты жив, Гуго. Ты жив.

Он ухватился за подоконник. Если он может говорить, значит воздух в организм поступает. Непонятно, почему не хватает кислорода. Неужели рассеянный склероз отнял у него не только ногу, но и легкие? Или всему виной бессонные ночи и постоянная близость смерти, сопровождавшие их в эти месяцы бесконечных бомбардировок?

«Или это потому, что я прячу еврея».

Ветер нес запах гари. Гуго закрыл окно.

Несколько месяцев назад, во время расследования в Аушвице, он вдосталь надышался этим запахом. Насквозь пропитался им. Иной раз он просыпался весь в поту. Ему снилось, что он горит в тех печах вместе с евреями. Его тело разбухало на углях, кожа трескалась, глаза лопались, а эсэсовские собаки лаяли и жадно облизывались. Когда сирена будила его, вырывая из кошмаров, он вздыхал едва ли не с облегчением.

Поставив чашку, Гуго взял трость и поковылял в ванну. Бросил майку на пол. Намылил лицо и шею последним оставшимся обмылком. Из зеркала смотрел незнакомец. Кто он теперь? Да, он больше не член нацистской партии, но индульгенции это ему не давало. Гуго принялся старательно скоблить щеки, словно его движения помогли бы сбросить с себя пару-другую теней. Впрочем, иллюзий он не питал. Увиденное в Аушвице навсегда останется на его коже вместе с осознанием того, что он – часть этой машины. Мылом и бритвой тут не обойдешься. Отпущения грехов не будет.

Гуго вытер лицо, надел рубашку, затянул узел галстука, причесался. Затем открыл шкафчик, взвесил на ладони коробочку первитина. Ночь выдалась долгой и тяжелой. Боли усиливались, когда он нервничал, а жизнь под постоянными бомбардировками, да еще с дышащим в затылок гестапо, напрягала нервы до предела. Он чувствовал, что его вот-вот разорвет на части. Нужно было положить метамфетамин на место, но он безвольно сунул таблетку в рот и проглотил.

Посмотрел в зеркало и заблудился в ледяном отражении собственных глаз. Приходилось держать в узде целую толпу демонов, и в одиночку ему не справиться. Так было прежде и осталось по сей день.

Берлин стал смутной тенью некогда великолепного города. Ночные огни и бары сменились комендантским часом, уличные фонари выключены из опасения, что их заметят вражеские бомбардировщики. Кое-где еще чувствовался густой аромат липового цвета и свежей травы, но во многих районах его забивал удушливый запах крови и гари. Еды не хватало, и там, где прежде цвели клумбы, теперь были разбиты грядки. Жандарменмаркт превратился в ферму под открытым небом, утратив все свое очарование.

Концом трости сдвинув обломки, Гуго с трудом обошел рухнувший карниз. Украдкой покосился на собственное окно во втором этаже еще целого дома. Намокший картон, вставленный на место вылетевших стекол, не позволял увидеть ничего внутри. Однако Йоилю все равно грозила опасность.

Наручные часы показывали половину седьмого. Должно быть, случилось что-то из ряда вон, раз Артур Небе вызвал его в такую рань. Неурочный телефонный звонок нарушил рассветную тишину. Впрочем, Гуго уже не спал. Он ворочался в кровати и был даже благодарен офицеру, сдернувшему его с постели. Глава уголовной полиции пообещал прислать за ним машину. Полиция или гестапо? При этой мысли в затылке похолодело, хотя с самого раннего утра стояла июньская жара, усугубленная пожарами. Гуго немного ослабил узел галстука, расстегнул пуговицу на воротничке рубашки. Не помогло. Кожу покалывало, она горела.

– Хайль Гитлер!

Юнец вырос перед ним как из-под земли. Похоже, он ужасно спешил. Гуго вздохнул с облегчением, увидев зеленую форму и полицейскую машину, припаркованную на единственном свободном от обломков пятачке. По крайней мере, не гестаповец. Во всяком случае, официально.

Гуго немного прибавил шаг:

– С кем имею честь?

– Лукас Эдер, герр Фишер. – Парень со щенячьим подобострастием распахнул перед ним дверь, и только тогда Гуго заметил черную повязку у него на глазу. – Для меня огромная честь везти вас. – Полицейский убрал папки с переднего сиденья и смахнул пепел, налетевший из разбитого окошка. – В управлении только и разговоров, что о вас.

– И что говорят? – как бы невзначай спросил Гуго, усаживаясь, после чего забросил трость на заднее сиденье и захлопнул дверцу. – Что я охромел из-за рассеянного склероза?

Мальчишка предсказуемо рассмеялся. Никому и в голову не могло прийти, что у такого безупречного арийца дегенеративное заболевание. Если бы не молчание доктора Майера, Гуго бы подвергли принудительной эвтаназии. В лучшем случае стерилизации, дабы он не осквернил драгоценную немецкую кровь, решив завести потомство.

Отсмеявшись, парень покачал головой и завел машину:

– Все знают, что у вас был полиомиелит, как у Рузвельта.

– Тогда, может, я прячу в шкафу еврея?

– Ну вы и шутник, герр Фишер! – Полицейский вновь визгливо расхохотался. – Надо же, еврея! Нет, просто говорят, что вы лучший следователь рейха. А еще – что в Аушвице вы блестяще раскрыли дело Брауна.

Гуго ничего не ответил, и разговор затух. Ему не нравилось всеобщее внимание. Чем меньше болтовни о деле Брауна, тем лучше. Он даже Небе сообщил лишь самое необходимое. Дело закрыто, комендант лагеря доволен, чего еще? Как и какой ценой это было сделано, останется тайной, которая будет тяготить его совесть.

Мимо проплывал Берлин. Город напоминал расчлененный труп в кабинете судмедэксперта. Весь в синяках, ожогах и с переломанными костями. Люди на улицах пытались кое-как собрать его заново. После каждой бомбежки из-под завалов вытаскивали тела и выкладывали рядами на тротуарах. Сотни тел. Мужчины, женщины, дети. Одежда разодрана, лица покрыты пылью и кровью. Они лежали, словно упавшие костяшки домино. Будто наказание за то, что Гуго видел в Аушвице и Биркенау.

– И как оно там? – спросил юный полицейский.

– Где?

– Ну, в Аушвице. Там правда жгут евреев?

– А куда мы, собственно, едем? – спросил Гуго, меняя тему.

– В Ванзее, герр Фишер.

– В Ванзее? Зачем? Небе не мог поговорить со мной у себя?

– Не знаю. Я просто получил указание привезти вас, и все.

Эдер пожал плечами. Он осторожно вел автомобиль вдоль полосы руин, поглядывая то на дорогу, то на Фишера. Даже черная повязка не уродовала лицо этого «хорошего мальчика».

Гуго вздохнул. Положил голову на подголовник, пытаясь устроиться поудобнее, и мысленно возблагодарил первитин: таблетка начала действовать. Невозможность никому пожаловаться – вот что осложняло ему жизнь. Необходимость держать при себе страх, что какая-то часть тела, например легкие, внезапно откажет. Невозможность получить хоть каплю сострадания. Люди, конечно, замечали темные круги у него под глазами, но у кого их не было в этом разваливающемся на куски мире? Ему