Жизнь на грани фола - Александр Рыжов
Так получилось, что в начале июня вице-адмирал Посов ушел на повышение, был назначен заместителем Главнокомандующего ВМФ по военно-морским учебным заведениям, и в должность руководителя Балтийским флотом вступил его первый помощник Тодоров. Крутой и резкий, он не терпел полумер и к тому же мало интересовался хоккеем. Ему, вероятно, поведали о неподобающем поведении Касаткина под сводами Адмиралтейства, и он без колебаний начертал на заявлении: «Пусть катится ко всем чертям!»
Отступать было некуда. Алексей с удвоенным рвением взялся за книжки, зубрил днями и ночами. До начала вступительных экзаменов было еще без малого два месяца, он не сомневался, что сможет подготовиться на все сто. За русский язык переживал не особенно, ибо, как всякий советский человек, любил читать, следовательно, грамотность была у него в крови. По той же причине не вызывал беспокойства и экзамен по литературе. В истории СССР он тоже разбирался неплохо, события прошлого всегда привлекали его своим таинственным флером, а вот с немецким языком обстояло хуже. В школе не очень его любил, училка попалась вредная, внушила ненависть к предмету. С грехом пополам доучился, а точнее, домучился до десятого класса и обнаружил, что полученные знания заключаются лишь в умении переводить несложные тексты со словарем. Разговорный немецкий так и не поддался. Когда ездил с командой в Швейцарию, двух слов связать не мог, местные его не понимали.
Ну да ничего, наверстает. Он просто обязан доказать Юле, что не сошелся свет клином на клюшках и шайбах. И на гуманитарном поприще о себе заявит, да так, что она им гордиться будет! Еще и возблагодарит тот день, когда он отверг предложение Юрзина…
Юля к его потугам относилась сдержанно: уже не иронизировала, но и не поощряла. С приходом лета они еще больше отдалились друг от друга. Она сдала переводные экзамены, перешла на следующий курс и отрабатывала обязательную практику в Центральном историческом архиве на Сенатской площади — сортировала древние пожелтевшие рукописи, фолианты в деревянных переплетах и прочее литературное наследие.
Юля приходила домой все позже, словно избегала жившего с ней Алексея. Он вызывал ее на откровенность, предлагал обсудить взаимные претензии, но она находила повод уклониться, ссылалась на усталость и после ужина быстро засыпала, отвернувшись к стене.
Леша злился. Капризы капризами, но сколько можно высказывать свое «фе»? Это уже не семья получается, а черт-те что… Наедине с собой он обдумывал дальнейшие планы и приходил к выводу, что пора переселяться обратно, в свою утлую, но родную хрущобу. Так бы и поступил, кабы не тяготил его незакрытый гештальт. Обещал Юле найти преступного Панкера и вернуть украденные деньги. Обещал, но пока не нашел.
Была у него одна зацепка, о которой он не рассказал следователю Колокольникову. Панкер несколько лет назад увлекался музыкой, отчего и получил свое прозвище. А знакомство с ним водил друг Касаткина Андрей Пименов, более известный в рок-кругах Ленинграда под кличкой Хряк. Панкер, по словам Хряка, от музыки отошел, попал под влияние гопоты и ступил на скользкую криминальную дорожку, но нет-нет, да и давал о себе знать. Касаткин не посвятил в эти подробности милицию, поскольку не собирался причинять Хряку неудобств. Пристанут к человеку, затаскают по допросам…
Нацелился потолковать с ним без протокола, тет-а-тет. Проще всего это было бы сделать в кочегарке, где они когда-то работали. Но оказалось, что Хряк уволился оттуда еще весной и второй месяц слонялся без дела, не приписанный ни к какой организации, что вызывало все большее недовольство правоохранительных органов. Работать он не рвался, а что касается средств, то с ними все было в ажуре. Его отец, известный танцовщик Валерий Пименов, эмигрировал за границу, откуда присылал семье дорогие подарки, а мать, не менее известная балерина, прима Кировского театра, зарабатывала достаточно, чтобы содержать и себя, и сына. Она почти постоянно пропадала на гастролях, дома бывала от случая к случаю, и Хряк с юношеских лет был предоставлен самому себе.
Играть панк-рок и пить по-черному он начал практически одновременно. В силу своего неуемного характера и асоциального образа жизни беспрерывно попадал в нехорошие истории и скоро стал легендарной фигурой среди ленинградских неформалов. Алексей поначалу сторонился его, считал за конченого психа, но вскоре убедился: Хряк — свой в доску и никогда не сдаст. А то, что любит жить вразрез с общественной моралью, или, если перейти на богемный лексикон, склонен к эпатажу, так это особенность натуры. Тем и интересен, выделяется из серой толпы. Каждый из ленинградских рокеров был чем-то не похож на остальных, поэтому Касаткина тянуло к ним. Серости вокруг и так немерено, а оригиналы — товар штучный.
Раза три или четыре заходил Алексей в дом на проспекте Космонавтов, где в просторной квартире Хряк жил вдвоем с матерью. Звонил в дверь, стучал, но никто не открывал. Чуть погодя ему попалась соседка Пименовых, которая сказала, что Лия Петровна недели две как уехала на гастроли в Душанбе, а ее непутевый Андрюшка шляется невесть где и дома не бывает.
Касаткин собирался уже обзванивать общих знакомых, но вспомнил, что у Хряка есть гараж на Аптекарском острове, превращенный в репетиционную комнату. Тот перетащил туда аппаратуру, чтобы играть сколько влезет, подальше от жильцов дома, которые жаловались на невообразимый шум.
В этом музыкальном гараже Алексей и застал друга. Уже на подходе к полуоткрытым воротам стало ясно, что на сей раз зверь от ловца не уйдет. Из недр гаража вырывались мощные нестройные аккорды, от которых в расположенной рядом аллейке испуганно вспархивали воробьи и вороны.
Касаткин вошел в полутемное помещение и увидел Хряка, который в кургузом пиджаке и трусах в цветочек стоял за клавишами и наяривал совершенно невразумительную мелодию.
Они не виделись полгода или что-то около того. Но Хряк, узрев сквозь полуопущенные веки кореша и бывшего коллегу, не кинулся к нему с воплем: «Где же ты пропадал?» Как истинный творец он доиграл мелодию до конца (она была явно его собственного сочинения), саданул в финале по всем клавишам, выдав что-то сродни атомному взрыву, и только после этого соблаговолил поприветствовать гостя:
— Хай! Проходи, чего торчишь?
Алексей прошел в гараж, не без труда