Жизнь на грани фола - Александр Рыжов

— Юрзин. Помощник Виктора Васильевича. Прибыл из Москвы по его поручению, чтобы повидаться с вами.

У Касаткина пересохло в горле. Какой Виктор Васильевич? При чем здесь Москва? Ведь речь должна идти об отчислении из «Авроры»…

— Да вы присаживайтесь. — Павловский указал Алексею на кожаный диван. — Чайку? — И, не дожидаясь ответа, нажал кнопку селектора. — Лара, сделай нам три чашки чая. С лимончиком.

Испытывая легкое головокружение, Касаткин сел. Заготовленные слова, которые он повторял всю дорогу от дома до Адмиралтейства, выветрились из памяти. Но они и не понадобились. Юрзин взял инициативу в свои руки, заговорил рублеными, емкими фразами:

— Виктор Васильевич видел вашу игру. Она ему понравилась. Он верит, что из вас получится хоккеист уровня сборной. Но необходимы условия для роста.

Алексей уже догадался, от чьего имени прибыл сюда этот посланник. Виктор Васильевич — наставник московских армейцев, команды-мечты, «красной машины», а с недавних пор еще и главный тренер советской сборной. Ему не было и сорока, а его уже знали все. Даже фамилию не требовалось упоминать — называли уважительно по имени-отчеству или просто Тренером, и все понимали, кто имеется в виду. Говорят, не кто-нибудь, а председатель КГБ Андропов и секретарь ЦК КПСС Зимянин уговаривали его встать у руля армейского клуба. Он отнекивался, ссылался на неопытность, но ему сказали, что в стенах Комитета государственной безопасности, где проходил этот волнующий спор, отказы неприемлемы.

Он возглавил армейцев менее года тому назад и в первом же своем сезоне сделал их чемпионами СССР с колоссальным, в тринадцать очков, отрывом от серебряных призеров — московских динамовцев. Не менее успешным сложился и его дебют в сборной. На Чемпионате мира в Праге, который завершился в середине мая, главная команда Союза впервые за три года выиграла золотые медали. Авторитет Тренера взлетел на недосягаемую высоту. Попасть под его начало жаждал каждый хоккеист-профессионал, не говоря уже о любителях. Но доступно это было лишь избранным, тем, кого на улицах узнавали в лицо и у кого просили автографы, как у знаменитых певцов и киноартистов.

Не без усилия Касаткин разлепил спекшиеся губы, глотнул обжигающего, если судить по насыщенному вкусу, цейлонского чая из тонкой фарфоровой чашечки, которую поставила перед ним услужливая секретарша.

— Вы приглашаете меня в Москву?

— Не я. Виктор Васильевич, — поправил Юрзин. — В июне у нас тренировочный сбор в Троицке, а в августе — турне по Германии. Отличная возможность посмотреть вас в деле. Не сомневаюсь, что вы сыграетесь с нашими ребятами.

Ребята — это Харламов, Михайлов, Петров, Третьяк… От одних имен дух захватывает! Алексей сидел на штабном диване и думал, что все это сон. Такого не может быть!

Промямлил робко:

— Но я еще в «Авроре»…

Павловский вынул из скоросшивателя на столе лист бумаги, положил перед собой. По-свойски перешел на «ты», благо и возраст, и высокая должность ему позволяли:

— Ознакомились мы с твоим заявлением. Командующий сказал: жаль отпускать самородка, но и мариновать его не имеем права. «Аврора», между нами говоря, еще долго будет в отстающих телепаться, а тебе простор нужен. Езжай, играй с мастерами, покоряй мир. А мы за тебя болеть будем.

Красиво сказал и по-доброму. Тут бы Касаткину поблагодарить и мчаться собирать манатки в дорогу, но пробудился внутри него доселе спавший бесенок и ворчливо залопотал: «Как же так? Ты все для себя определил! Сам себе доказал, что не место тебе в спорте. А теперь на попятную? А как же университет, достойная профессия? Ты как флюгер — туда-сюда вертишься. Поманили калачом — и побежал. Несерьезно, брат, и несолидно!»

Хотел Алексей от бесенка отделаться, рот ему заткнуть, но не вышло. Потому что не в уши тот вещал, а прямо в мозговые извилины. И настойчиво так, убедительно — сил не было ему противостоять.

И верно — что же за характер у тебя, Алексей Юрьевич Касаткин? Рассуди сам: вот согласишься ты сейчас, переедешь в столицу. Там у тебя ни кола, ни двора, и ты еще не звезда, так что поселят тебя в общаге, а Юля останется здесь, потому что у нее и квартира, и универ, в Москве ей делать нечего. У Тренера в армейском клубе дисциплина железная, а конкуренция — мама не горюй! Такие зубры играют, до которых тебе еще расти и расти. Ладно, пробьешься в основной состав, а если нет? Будешь к скамейке прирастать, а потом и вовсе вылетишь за ненадобностью. Вернешься не солоно хлебавши, потеряешь еще год, два или три, и будет тебе уже под тридцатник. Снова с нуля начинать? Сидеть дедушкой-перестарком на первом курсе вместе со вчерашними школьниками?

Алексей мотнул головой. Не бесенок это был, а здравый смысл. И втолковывал он вещи правильные, разумные. Надо только набраться мужества и озвучить их во всеуслышание.

— Я не поеду.

— Что? — У Юрзина глаза расширились: не ослышался ли? — Вы отказываетесь?

— Да. Передайте Виктору Васильевичу, что я ему благодарен за доверие, но…

— Касаткин, ты что, белены объелся? — возвысил голос Павловский. — Товарищ Юрзин ради тебя в Ленинград приехал, как важную птицу обхаживает, а ты выкобениваешься?

Казалось, он вот-вот повторит реплику Андропова насчет того, что здесь отказы не принимаются.

— Аркадий Петрович, — как можно вежливее выговорил Алексей, — я высшее образование хочу получить, на ноги встать. Мне семью обеспечивать, а в спорте все непостоянно. Сегодня — нужен, завтра — нет.

— Карьера спортсмена — осознанный риск, — изрек Юрзин. — Не желаете рисковать, никто вас не заставляет. Но учтите: Виктор Васильевич дважды подобных предложений не делает.

— Учту. — Касаткин поднялся, обратился к хозяину кабинета: — Я свободен? Чай у вас вкусный, спасибо.

— Ну ты и нахал! — сказал Павловский не зло, а с каким-то затаенным восхищением. — Смотри не пожалей.

…Из Адмиралтейства шел как в тумане. Специально не стал садиться ни на метро, ни на трамвай, чтобы голову проветрить и прийти в равновесие. Бесенок все так же бубнил, но теперь уже одобрительно: дескать, молодец, что не спасовал. В лучшую команду страны, а может, и на всем белом свете переходить не захотел. Какой еще смельчак на такое отважится?

«Или идиот», — договаривал про себя Алексей, и бесенок в конце концов затих. Зачем ему надрываться, миссию свою он выполнил…

Придя после занятий, Юля еще с порога угадала: что-то не в порядке. Касаткин сидел за столом в кабинете профессора Миклашевского, делал вид, будто штудирует реферат по юриспруденции, но взор его блуждал в пространстве комнаты