Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон
Городской взрыв Средневековья — пример того же самого явления. Ранее мы видели, что идея строительства городов не передавалась по Европе из уст в уста; но то, что действительно распространилось по ней начиная примерно с 1000 года нашей эры, было серией технологических достижений, которые в совокупности привели к резкому увеличению способности человека осваивать потоки энергии. Как пишет историк Линн Уайт-младший: «Эти инновации... объединились, создав удивительно эффективный новый способ эксплуатации почвы». Во-первых, тяжелый колесный плуг, использовавший мышечную силу домашних животных, пришел вместе с германскими завоевателями, а затем быстро распространился по речным долинам к северу от Луары; примерно в то же время европейские крестьяне перешли на трехпольный севооборот, что повысило продуктивность земли как минимум на треть. Получение большего количества энергии из почвы означало, что земля могла прокормить более высокую плотность населения. Когда начали формироваться более крупные города, вошла в обиход еще одна технология, связанная с почвой, — причем еще более экологичная: использование отходов жизнедеятельности горожан в качестве удобрения для посевов. Как пишет Мамфорд: «Лесистые районы Германии, бывшие в девятом веке глушью, уступили место пашне; заболоченные Нидерланды, кормившие прежде лишь горстку стойких рыбаков, превратились в одни из самых плодородных земель в Европе». В результате возникает петля положительной обратной связи: плуг и севооборот улучшают почву, которая дает достаточно энергии для поддержания городов, которые производят достаточно удобрений для улучшения почвы, которая дает достаточно энергии для поддержания еще более крупных городов.
Мы иногда говорим о том, что эмерджентные системы «вытаскивают себя за волосы» из небытия, но применительно к Средневековью можно с уверенностью сказать, что первые деревенские жители в буквальном смысле слова высрали себе полноценные города. Но эти жители вовсе не стремились строить более крупные поселения; все они решали локальные задачи — например, как повысить урожайность своих полей или куда девать все человеческие отходы в оживленном городке. И тем не менее эти локальные решения складывались в макроповедение городского взрыва. «Подобного ускорения в развитии городов, — пишет философ и историк Мануэль Де Ланда, — не повторится еще пятьсот лет, пока новая интенсификация энергетических потоков — на этот раз вызванная использованием ископаемого топлива — не подтолкнет очередной мощный рывок в зарождении и росте городов в 1800-х годах». И с этим новым потоком энергии возникли новые типы городов: фабричные центры вроде Манчестера и Лидса и великие мегаполисы-суперорганизмы — Лондон, Париж и Нью-Йорк.
* * *
Судя по всему, мы находимся в самом разгаре очередной технологической революции — информационной эпохи, времени почти бесконечной взаимосвязанности. Если хранение и поиск информации были скрытой целью городского взрыва в Средние века, то для цифровой революции это цель явная. Все это неизбежно порождает вопрос: а учится ли и сама Паутина? Если города способны порождать эмерджентный интеллект — макроповедение, рожденное миллионами микромотивов, — то какая форма более высокого уровня формируется сейчас среди роутеров и оптоволоконных кабелей Интернета?
Впервые я задумался над этим вопросом несколько лет назад, во время промотура моей предыдущей книги «Культура интерфейса». Так совпало, что издательство, выпустившее книгу, специализировалось также на литературе о «современной духовности», поэтому штатный пиарщик разослал верстку книги, которую я считал решительно далекой от тематики нью-эйджа, на все нью-эйджевские радиостанции, в печатные журналы и ашрамы страны. Более того, некоторые из них в итоге клюнули, из-за чего тур приобрел слегка шизофренический характер: утром — эфир на NPR, а днем — сессия вопросов и ответов с альтернативными журналами вроде сан-францисского Magical Blend.
Вопросы от приверженцев «Гармонической конвергенции» оказывались столь же умными, дальновидными и технологически подкованными, как и любые другие, что мне доводилось слышать за время поездки. Ньюэйджеры были чутки к нюансам моей аргументации и на удивление равнодушны к свежим ценам на акции при IPO. (В отличие от телерепортеров, которые, казалось, были не способны спросить меня о чем-либо, кроме: «Что вы думаете о рыночной капитализации Yahoo?») Но как раз в тот момент, когда я уже готов был корить себя за предвзятое отношение перед началом интервью, мои собеседники выкладывали свой Финальный Вопрос. «Вы много пишете о Сети и ее влиянии на современное общество, — говорили они. — Как вы думаете, в долгосрочной перспективе, не ведет ли развитие Паутины к единому глобальному холистическому сознанию, которое объединит всех нас в божественном начале?» И тут я ловил себя на том, что начинаю заикаться в микрофон и глазами искать табличку «Выход».
На этот вопрос есть лишь один серьезный ответ: «Я недостаточно компетентен, чтобы отвечать на это». И каждый раз, произнося эти слова, я думал о том, что сама концепция содержит в себе глубокий изъян, нечто близкое к категориальной ошибке. Чтобы возникло единое глобальное сознание, сама Паутина должна была бы становиться умнее, а она не была чем-то единым и цельным — это был лишь огромный массив взаимосвязанных данных. Можно спорить о том, делает ли Паутина умнее нас, но мысль о том, что сама она медленно бредет к обретению сознания, казалась абсурдной.
Но шли годы, этот вопрос продолжал крутиться у меня в голове, и постепенно, окольными путями, я начал относиться к нему теплее. Некоторые критики, такие как Роберт Райт, говорят о «глобальном мозге», объединяющем все разрозненные информационные пулы мира, в то время как другие визионеры — например, Билл Джой и Рэй Курцвейл — верят, что вычислительные мощности цифровых технологий растут с такой скоростью, что в следующем веке крупные компьютерные сети могут действительно обрести самосознание.
Неужели Артур Кларк и «Матрица» все-таки были правы? Неужели сама Паутина превращается в гигантский мозг? Я по-прежнему считаю, что ответ — нет. Но теперь мне кажется, что стоит спросить: почему нет?
* * *
Для начала отбросьте два привычных представления о том, что такое мозг. Во-первых, забудьте о сером веществе и синапсах. Когда кто-то вроде Райта говорит «гигантский мозг», он имеет в виду устройство для обработки и хранения информации — подобно тесно сгруппированным кварталам Флоренции. Во-вторых, примите предпосылку, что мозг может быть коллективным предприятием. Будучи индивидуальными организмами, мы склонны думать о мозге как о дискретных объектах, которыми обладают отдельные организмы. Но обе эти категории оказываются не более чем полезными фикциями. Как мы уже видели, муравьи «обучаются» на уровне колонии — с возрастом становятся менее агрессивными или перенаправляют цепочку доставки пищи в обход препятствия, — в то время как отдельные муравьи пребывают в счастливом неведении относительно общего замысла. «Мозг колонии» — это сумма