Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

Я не знаю Вашей японской паствы, но зато я объездил почти весь свет (Англию, Францию, Германию, Австрию, все славянские страны — кроме Польши, Грецию, Турцию, Америку, Канаду и др.) и скажу без колебаний: другого такого народа, как русский, нет на свете! Какая радость иметь общение с ним! А какая жертвенность в защите Отечества! Только один русский народ мог выдержать эту колоссальную войну и победить врагов! Только один Ленинград мог вынести невероятно тяжелую блокаду от зверей-немцев, с голодом, холодом, без света, без воды при непрестающей бомбардировке».

С этими чувствами и настроениями американский экзарх возвращался в Соединенные Штаты. Он прибыл в Сан-Франциско 14 марта 1945 года и в тот же вечер в Свято-Никольском соборе выступил с докладом о своей поездке на Поместный Собор. В последующие дни патриарший экзарх активно выступал в печати и рассказывал обо всем, что видел в Советском Союзе. В одном из таких интервью он признавал: «Жизнь в России очень трудная. Каждый, включая Церковь, должен соблюдать дисциплину. Мы стараемся быть достойными нашего места. Когда Вы будете писать, помните, что не трудности являются главным, а дух. Дух же русского народа не поддается описанию». И несколько раз повторил: «Еще и еще раз я спрашивал себя — является ли Церковь достойной этого народа?». Помня недавние склоки и расколы в эмигрантской среде, он желал видеть больше духовного пламени среди русских архипастырей и пастырей на Родине. Упоминая об этом в письме к митрополиту Сергию (Тихомирову), он писал, что среди новых епископов в России немало бывших «обновленцев». «Что же касается “духа”, — продолжал он, — то (если говорить правду) мне лично хотелось бы больше пламени. Есть разные святители. Но не буду смел в обобщениях, можно и обмануться».

Конечно, владыка не мог не видеть тех изменений, которые произошли в Русской Церкви за годы его отсутствия на Родине. «В Москве, после Собора 1945 года, посетил меня один протоиерей, — вспоминает митрополит Вениамин. — Он трижды был в ссылках. Но не озлобилось его сердце христианское, отеческое. Когда пришли немцы в Калугу, где он жил, и искали коммунистов, убивая их, — сей истинный отец духовный скрыл у себя секретаря комячейки. А после ухода немцев сей собрат спасал отца от голода. Вот — это путь Церкви, путь нашего народа». Владыка верил в возможность сотрудничества Церкви и государства в новых условиях, когда жестокая война в борьбе с внешним врагом сплотила всех.

Пять лет тому назад, в 1940 году, через Нью-Йоркское советское консульство митрополит Вениамин подал ходатайство о советском гражданстве, которое получил 30 июня 1945 года. Возвращаясь из Советского Союза, в письме председателю Совета по делам Русской Православной Церкви Георгию Григорьевичу Карпову он писал: «Я готов жить, где угодно. Не ищу ничего, кроме Родины и Матери Церкви. А Ваше дело — сказать свое слово, если это будет угодно Вам».

К концу Второй мировой войны авторитет Московского Патриарха и его статус в мире подняли авторитет и патриаршего экзарха в Америке. Казалось, настал самый благоприятный момент для решения главной задачи, ради которой владыка прибыл сюда, — содействовать церковному единению русских людей. И прежде чем вернуться на Родину, ему нужно было вновь попытаться решить этот сложный вопрос.

В 1945 году в Северной Америке насчитывалось около 320 русских православных приходов, из которых только около 20 были в ведении патриаршего экзарха. Еще в начале своего пребывания в Америке владыка Вениамин получил от одной женщины письмо, которое сохранил для себя как напутствие. В этом письме говорилось: «Когда придется Вам беседовать о Русской Патриаршей Церкви, смотрите не на них и не их слушайте [то есть отколовшихся], а внимайте всецело душою Господу, соприсутствующему Вам: Его только слушайте, о Нем только говорите; и о том, как Он Себя в душе Вашей в это время проявляет… Ведь Русская Патриаршая Церковь особенно тем отличается от дореволюционной нашей Церкви и от всех Церквей мира, что она волею Божиею стала чрез притеснения не от мира сего. Патриаршая Церковь за границей должна быть такая же: только тогда будет истинная духовная связь с Россией. И постепенно — не человеческими словами (митингами и воззваниями), а Господом чудесно призываемая в нее, — в нее вольется эмиграция. Думается мне…» «Прекрасно! Глубоко! Искренно у нее!», — пишет владыка.

В годы войны митрополит Феофил вынужден был предпринять определенные шаги по «сближению» с экзархом. По свидетельству юрисконсульта экзархата С.С. Парфенова, глава Северо-Американской митрополии лично приехал в Чикаго из своей резиденции в Сан-Франциско для переговоров с митрополитом Вениамином. «Непосредственные переговоры с ним, без арх[иепископа] Леонтия [Туркевича], — вспоминал Парфенов, — могли бы и тогда, пожалуй, привести к миру. Во время войны были иные условия. Экзарх Вениамин был на высоте своего положения и был незаменим». Когда через третьих лиц митрополит Феофил узнал, что в случае подчинения Патриарху он должен будет войти в подчинение патриаршему экзарху, то скоро отказался от этой встречи.

Тем не менее американские иерархи не могли не учитывать настроение русских людей. В 1943 году на Архиерейском Соборе было принято постановление о поминовении в молитвах о «восточных патриархах» Патриарха Московского и всея Руси Сергия. Тогда же принята была и другая резолюция, в которой запрещалось выступление духовенства с политическими речами с церковного амвона и на общественных собраниях.

Разделение среди мирян, клира и епископата Северо-Американской митрополии по вопросу об отношении к Патриарху нарастало. Митрополит Вениамин размышлял по этому поводу так: «…православным верующим людям нужно же веровать в Церковь. Мы читаем в символе веры: "Верую во едину святую… Церковь". А на деле каждый верит в себя самого. Церковь едина; и потому не может быть нескольких истинных церквей. Что-нибудь одно: или эмигрантская группа хранит всю истину, или она вся у Церкви на Родине. Если последнее верно, то эмигранты — в заблуждении. И неужели еще можно теперь думать кому, что Мать Русская Церковь ошибается, а мы здесь "соль земли"? Так думали о себе прежде эмигранты миряне; но уже перестали: слишком очевидна стала эта фантазия