Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Предусмотрел, ваше превосходительство! Брать-то буду русских, даром что Берлин, наших, учащихся (оживился, разговорился вдруг). Я ведь, грешным делом, иной раз так залетаю (махнул рукою). Московские купцы-филантропы театры строят, картины скупают. А я бы, пожалуй, училище соорудил. Академию, что ли, промышленную. Нанял бы немцев, англичан — учить нашего брата. А выучат — с почетом проводим-с и — свои профессоры как раз объявятся!..

Берг рассмеялся:

— Евграф Лукич! Энергия ваша известна, однако вы вторгаетесь в сферу деятельности правительства!

— Ну-к что ж — коли надо. Правительство правительством, а жизнь жизнью, ваше превосходительство.

— Да оставьте вы это свое ваше превосходительство, право, Евграф Лукич!

— Оно — не мое, ваше-с, — сощурился Коршунов.

На неширокой (шага три до края) веранде появилась молодая дама в просторном перевязанном на узкой талии платье. Она держала полураскрытый шелковый зонтик белой до локтя перчаткой. Широкая шляпа тенила ее темные глаза, короткий прямой нос, яркие небольшие губы.

Берг поднялся, заулыбался, даже слегка порозовел радостью. Управляющий и Евграф Лукич встали. Дама вошла смело, как бы мимоходом, привычно подставила Бергу твердую (Евграф Лукич как будто ощутил твердость) щеку, Берг поцеловал бережно, как к кресту приложился. Дама была всего на полголовы ниже его.

— Наташа, — сказал Берг, — представляю тебе и поручаю твоим попечениям одного из самых интересных людей, с кем мне приходилось встречаться… Это (широко отвел руку) — Евграф Лукич Коршунов. Наш сосед и — будущий конкурент.

Евграф Лукич не то чтобы оробел, а как-то смутился. Дама смотрела на него мягко, будто давно ждала случая протянуть ему небольшую руку в перчатке и улыбнуться. Твердые щеки приподнялись, сузили глаза:

— Надеюсь, Евграф Лукич не разорит нас окончательно?

Коршунов шагнул к руке, наклонился, едва подставив под нее свою ладонь. От перчатки пахло тревожно — неуловимой пленительной горчинкой, тайной парижского мускуса.

— Это — Наталия Александровна, — лучился радостью Берг.

Евграф Лукич выпрямился (был с хозяйкою одного роста), пробормотал несуразно:

— Почитаю за честь, ваше превосходительство…

Две девочки лет пяти-шести, должно быть, погодки, бегали по лужайке перед верандою. Обе они были в белых кисейных платьицах. Розовые панталончики с бантиками опускались из платьиц ниже коленок на розовые же чулочки. Евграф Лукич умилился. Неожиданно девочки заспорили. Старшенькая тряхнула белым бантом на черных волосах, притопнула красным башмачком:

— Вузэт фоль, ма сёр!

Младшая (была посветлее и — тоже с бантом) дразня закивала головкой в стороны, запрыгала на одной ножке:

— Мэ жэ нэ вэ па парле авэк ву, мэ жэ нэ вэ па парле авэк ву, мэ жэ нэ вэ па парле авэк ву!..

— Юдифь, Мари, — негромко, но строго сказала девочкам Наталия Александровна и улыбнулась Коршунову: — Евграф Лукич, вы сегодня обедаете с нами, не так ли?

Евграф Лукич развел короткими руками, преодолел смущение, улыбнулся ясно:

— Так уж как прикажете, ваше превосходительство…

— Да оставьте вы это превосходительство! — повторил Берг.

— И это — как прикажете, — вовсе осмелел Коршунов.

Наталия Александровна спросила сурового управляющего:

— Надеюсь, ваш сын прибыл на вакации здоровым?

— Благодарю вас, — привстал управляющий, а Евграф Лукич поразился, как изменилось лицо старика — помолодело, повеселело, будто ожило из камня. Должно быть, сын Павел был главным, а может быть, и единственным достоянием старика Кордина…

3

Павел Кордин был интеллигентным юношей из провинции. Противостояние самодержавию — явное или тайное, смелое или опасливое, сладостное или желчное — но непременное — сопутствовало ему с пеленок.

Земельный закон шестого года выбил Павла Кордина из колеи. Прошение в Московское высшее техническое училище было отложено. Павлу Кордину стало не до экзаменов. Он занялся крестьянской долей. Отец смотрел на его увлечение сквозь пальцы, допуская, что один год может быть и пропущен. Старый Кордин видел пользу во всяком занятии.

Начитавшись за зиму уже знакомых Герцена, Ницше, Чернышевского, Михайловского и очень модных Бельтова, Штирнера, Маркса, раскопав даже старенькую немецкую книжицу барона Гекстхаузена — Павел Кордин вдруг увидел, что яростная схватка вокруг русского социализма сводится к простым и очевидным разговорам отца, когда он обвинял самодержавие в искусственном торможении промышленного развития России:

— Община уничтожила желание и способность интенсивного выгодного труда. Нужно отдать землю в собственность. Способные крестьяне разбогатеют, неспособные продадут им землю и придут к заводским воротам. Некоторые литераторы полагают общину основой социализма. Не думаю. Это прежде всего основы безотвественности и безразличия к своей судьбе. Тому, кто не знает своей собственности, не жалко разрушать чужую. Он работает из-под палки. Его нетрудно эксплуатировать, но еще легче вовлечь в мятеж. А между тем промышленность ждет рабочих рук…

Так говорил отец, старый русский инженер, и Павел Кордин верил ему.

В девятьсот седьмом году Павел Кордин выдержал экзамены в Московское высшее техническое училище.

Пятый год еще гремел в памяти, однако уже исподволь расползалось по умам утешающее, поначалу постыдно, но мало-помалу набирающее резон размышление: а надо ли было браться за оружие?

Училище остывало как хорошо нагретая подковка, так и не попавшая под кузнечный пресс. Павлу Кордину казалось, что он с порога, с первой аудитории очутится в политике — не в полубезопасной, гимназической — а в настоящей, освещенной циркулярами министерства внутренних дел, шашками казаков и пулями лейб-гвардии Семеновского полка. Ему казалось, что он будет пожимать руки, которые вот так же запросто, по-товарищески сжимали руки тех, кто сейчас томился за решетками, отбывал каторгу, тосковал в ссылке.

Но он опоздал.

Семеновцы расстреляли не просто Пресню. Они расстреляли веру в победу над самодержавием, надежду на самосознание рабочего класса и любовь к покладистому и социально-здоровому русскому мужику, прирожденному социалисту.

Русский интеллигент, кряхтя и отфыркиваясь, выбирался из-под обломков революционного марксизма. Он сжигал все, чему поклонялся, и искал, чему поклоняться, — тому ли, что сжигал, или чему-нибудь еще. Вчерашний день казался суетою сует. Политическая экономия со своей постылой прибавочной стоимостью провалилась в тартарары. Истина оказалась не в баррикадах, она очутилась в вине, в стихах, в Боге, в предчувствии конца света.

Самодержавие наступало, не встречая сопротивления. Противостояние таяло.

Павла Кордина ужасало сходство своих представлений об общине с представлениями самого Столыпина. Ему хотелось, чтобы Столыпин подал в отставку, сделался частным лицом, чтобы он, Павел Кордин, сходился с частным лицом, а не с премьер-министром и (тем более ужасно!) министром внутренних дел.

Первым, кому доверился Павел Кордин, был студент-технолог Вадим Бушин. Серые глаза Бушина сверкали смелым обаянием. Он был бесстрашен. Его называли Бакуниным за трубный голос и дерзкие