Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Когда Юлия уже ходила, а Наталия Александровна ждала прибавления в семействе, короновался новый царь. Коронование его было ужасным, кровавым и стоило почти двух тысяч жизней. Страшную Ходынку приписывали тайным замыслам нового императора, пожелавшего начать царствование свое расправою над народом.

Наталия Александровна слегла. Она не могла снести напряжения этих дней. Семен Аркадьевич не отходил от нее. (Они не ездили этот год в Ниццу — Наталия Александровна хотела родить в России.) Горячка угрожала двум жизням.

Семен Аркадьевич выхаживал жену как мог. Доктор Шлегель поселился на Васильевском.

Семен Аркадьевич разделял гнев супруги. Но, разделяя ее гнев, он понимал, что Ходынка всегда сопровождала Россию и никакому императору вовсе не нужно было замышлять расправу над народом. Расправа эта была подготовлена легковерием, легкомыслием, порывом, которые дремлют в народе до поры и возникают по той же неведомой причине, по которой и дремлют…

Дворянство княжны Наталии Александровны Щепиной было столбовым, древним, и гедиминовским, и татарским— в родне состояли и Голицыны и Юсуповы. Брак ее был чистым — по любви, хотя иные признавали его мезальянсом. Миллионы дома «Артур Берг и сыновья» притеняли брак этот, как листья столетнего дуба притеняют счастливую лужайку.

Семен Аркадьевич Берг изучал металлургию в Манчестере и в Берлине — старый Аркадий выстраивал сына, как строят завод — тщательно, дотошно, придирчиво.

Молодой Берг был принят в доме Щепиных хладно.

Но не миллионы согрели сердце юной княжны Наталии. Семен представлялся ей новым Базаровым, новым Штольцем, новым Левиным…

И не по одной любви, но и с вызовом (ибо в истинной любви всегда прячется вызов) отдала она ему руку и сердце…

Жизнь их была любовью, и от любви этой родились две дочери: одна, чтобы казнить Олоферна, а другая… Для чего же родилась другая, Мария, наделенная вечным именем?..

2

Заводской дом действительного статского советника Семена Аркадьевича Берга сложен был из спекшегося пунцового кирпича. Наличники белели известью. Стоял дом на степном бугре, засаженном небольшими яблонями. Конюшня и каретник — тоже кирпичные — размещены были ниже — поближе к балке, заросшей ивняком.

Берг бывал на заводе нечасто. Дело вел управляющий Михаил Яковлевич Кордин, ученый инженер. Управляющий был вдов, суров видом. Жил он в маленьком домишке— в двух верстах отсюда по дороге к заводу. Жил среди книг и чертежей одиноко, поскольку сын его Павел воспитывался в губернском городе, в гимназии.

В кабинете Берга находился гость — промышленник Евграф Лукич Коршунов. Коршунов владел хлебной ссыпкой в губернском городе, и, казалось бы, какое до него дело могущественному Бергу? Однако Коршунов был весьма знаменит на Юге. Знаменит какой-то стародавней удачливостью, смелостью, что ли, риском, от которого питерские промышленники, связанные акционерством, банками, правительственными гарантиями, были как бы ограждены.

Родитель оставил Евграфу Лукичу чистое от долгов дело, разбросанное по России. Свободный от фамильных связей, вольный, как ветер, молодой Евграф, побывавший на родительские деньги в Берлине, потрудившийся в подмастерьях на металлических заводах, уразумел суть прибыли. Суть сия состояла в том, что, откачиваемая из одного резервуара по разным прочим, она должна непременно, постоянно пополняться испытанным, стародавним способом. Новые марксические словеса, обуявшие ученых людей, заполонившие газеты, не жаловали этот способ, именуя эксплуатацией, присвоением прибавочной стоимости, но Евграф Лукич знал один резон: а как же иначе?

Первая основа богатства — мужик, хоть он землю пашет, хоть уток направляет. Евграф Лукич хозяйствовал с размахом, ссужал капиталом и под проценты, и под заклад, однако сам не одолжался ни у кого. И в своих делах должников не учитывал (мало ли как обойдется!), имея их как бы про запас, как другую линию собственной крепкости.

Коршунов был московским купцом, рискнувшим внедриться в металл, в машины, прибрать к рукам Юг России. Первым его шагом была, разумеется, нефть — даровой продукт, злато, качаемое из земли. Барыш от нефти удивил Евграфа Лукича, окрылил, укрепил в надеждах. И в девятьсот первом году, тридцатилетним малым, Евграф Коршунов купил в донецких степях землю и вбил веху, положив начало Южному заводу.

Теперь он нацеливался на криворожскую руду: а не заложить ли и здесь металлургическое дело?

…Евграф Лукич счел за благо нанести по-соседски визит и был принят противу ожидания радушно, без петербургского высокомерия, коего не то чтобы побаивался, а как-то избегал.

Семен Аркадьевич считал визит Евграфа Лукича деловым, а посему в кабинете его находился и управляющий.

Кабинет раскрыт был широкими дверями на веранду, негусто обвитую хмелем. Сквозь просвет зеленела лужайка— подстриженная шелковистая трава.

Хозяин сидел в кресле у небольшого и неудобного столика и потчевал гостя кофием из пустяковых японских наперстков.

— Трудность ваша, Евграф Лукич, состоит в том, — держал чашечку над блюдцем Берг, — что вы столкнетесь с поставщиками… В России никакое дело нельзя начинать без гарантий правительства…

— А я — куплю, — весело сказал Коршунов.

Берг поставил блюдечко с наперстком на столик, приподнял улыбкою уголки губ. Небольшие темные усы его при этом изогнулись птичкой:

— Что же вы, собственно, собираетесь купить?

Коршунов развел руками:

— Шахты куплю, дорогу протяну, порт построю.

Усы Берга выпрямились.

— Владельцы шахт не склонны к продаже, насколько я знаю.

— Дело житейское, ваше превосходительство. Хорошо заплатим — так как раз и отдадут.

— Может быть, вам на первых порах войти акционером? — осторожно спросил Берг.

— Зачем же-с? На первых порах надобно — как на последних. Иначе — прогоришь.

— И все это вы — сами? — все так же осторожно вглядывался в Коршунова Берг. — Без кредитов, без банков?

— А я — сам себе банк, ваше превосходительство.

Кордин взял сигару, должно быть, не чинился с хозяином:

— Евграф Лукич прав. Я не поклонник распыления средств, но существуют цели, ради которых следует поступаться. Семен Аркадьевич, мы имеем удовольствие видеть перед собою могучего конкурента.

Это была самая длинная речь сурового управляющего. Коршунов удивленно посмотрел на него. Берг сказал:

— И — присовокупите — конкурента, который не скрывает своих намерений. Этак вы, пожалуй, переманите всех наших рабочих, любезнейший Евграф Лукич! А уж инженеров и — подавно!

Берг говорил весело, дружелюбно, даже несколько снисходительно. Однако снисхождение это никак не звучало обидно.

— А мне — невыгодно, — просто сказал Коршунов.

— То есть как? — не понял Берг.

— Не выгодно-с… Выгоднее брать деревенских… Мужиков. Дешевле-с. А в инженерах — поклонимся Европе. Вот съезжу в Берлин, в Лондон…

— Позволю себе заметить, — осторожно сказал Берг, — иностранные инженеры возбуждают определенное отчуждение русских мастеровых. Вы