На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
Высокий, поджарый, Антон Петрович неторопливо подошел к столу, взял кусок ржаного хлеба и уселся тут же, открыв книгу.
— Кушать сейчас будешь, Антоша, или отца с Сенечкой подождешь? — спросила Мария Герасимовна.
— Подожду.
Одно слово сказал, а заныло материнское сердце. Неладно что-то у Антоши. Оба они с отцом одинаковые: случится неприятность — сидят, как сычи, и ничего от них путного не добьешься. Иное дело Сеня. Радость ли, беда ли — прибежит домой и сразу к матери. Выскажется и легче ему станет, да и ей спокойнее. А вот тут отгадай попробуй…
Антон жует хлеб, смотрит в книгу, но ни одной страницы еще не перевернул. А читает он вообще быстро…
— Случилось, Антоша, что-то? — наконец спросила Мария Герасимовна.
Сын приподнял голову и посмотрел на мать. Высокая, еще стройная, она, спрятав руки под передник, стояла перед ним. Ее большие черные глаза были широко открыты, и такая неподдельная тревога лилась из них, что он не выдержал, встал, обнял мать за плечи и тихо сказал:
— Ничего, мама, страшного не случилось… Со своим начальством немного повздорил.
Марии Герасимовне приятно чувствовать на плечах сильные, ласковые руки сына, и она не торопится отойти от него, да и не все еще сказано. Не искренне звучал голос сына. Значит, главного он еще не сказал. Антон Петрович осторожно отстранил мать и отошел к этажерке, остановился там, будто отыскивая нужную книгу. Мария Герасимов-на чувствовала, что это лишь уловка, что вот-вот прорвет его, вот-вот он скажет о том, что тревожит, но хлопнула дверь, и в комнату ворвался Сеня. Худощавый, голубоглазый, шумный, он, казалось, заполнил собой всю комнату. Не успел он переступить порог, как шинель свалилась с его плеч и упала на сундук, стоявший рядом с вешалкой, а еще через секунду, уже из другой комнаты, донесся его голос:
— Мам! Я сегодня опять пятерку получил!
Недавней тревоги как не бывало. Черные глаза Антона Петровича так и брызжут смешинками, губы дрожат в сдерживаемой улыбке, и нет-нет да и сверкнут между ними крепкие белые зубы.
— Ври, да не завирайся, профессор! — говорит он.
Мария Герасимовна улыбается, ее щеки покрываются румянцем, и она проворно, словно помолодев, снует из комнаты в кухню и обратно: оба ее любимца дома. Дружно живут братья, хотя разница в годах у них и большая. Антону Петровичу уже тридцать пять, а Сене только шестнадцать зимой исполнилось.
— Кто врет? — вылетел Сеня из соседней комнаты.
— Кроме тебя, некому, — прищурился Антон Петрович, откидывая со лба прямые волосы. — Как появишься дома, только и слышно: «Я пятерку получил! Мне благодарность объявили!»
— Не веришь? — горячился Сеня. — Думаешь, побывал на фронте, так только тебе и благодарности? Я сегодня по такелажному делу, знаешь, как работу сделал? Срастил тросы, что новые стали! Аккуратненько!.. Не веришь?.. А еще классный руководитель!
— И опять врешь, — невозмутимо ответил Антон. — Если бы еще по письменной — поверил бы тебе: там списать можно, а по такелажному…
Антон Петрович поджал губы, покачал головой и продолжил:
— Дома шинель на сундук бросаешь, а там «аккуратненько»!
Сеня оглянулся, увидел свою шинель, нахмурился, хотел было что-то возразить, но мать опередила его.
— И чего ты, Антон, прицепился к парню? — заворчала она. — Ну, бросил шинель, ну, забылся. Ты и сам-то сегодня фуражку не на место повесил.
Сеня, с шинелью в руках, круто повернулся к брату. Их глаза встретились, и старший показал глазами на иконостас. Сеня тихонько фыркнул и, чтобы не обидеть мать, начал усиленно сморкаться, а немного погодя спросил самым невинным тоном:
— А куда, мама?
Мария Герасимовна нахмурилась и сказала, гремя тарелками:
— Садитесь к столу. Без отца вечерять будем.
— Обождем, мама — попросил Сеня. — Я его почти у самого дома обогнал. Чернее тучи идет. Глянул на меня — и еще сильнее засопел.
Действительно, скоро тяжело заскрипели ступеньки крыльца. Так, неторопливо, поднимается только отец. Сыновья обычно одним махом перескакивают эти три ступеньки. Дверь открылась, и вошел Петр Васильевич. Он долго вытирал сапоги о половик, потом снял шинель, фуражку, повесил их, провел пальцем по щетине усов, которые, наподобие щетки, торчали под носом, и сел за стол, даже не взглянув на домашних.
Антон Петрович подмигнул Сене и — притворно строго:
— Не сопи! Папаня думает!
Мария Герасимовна с упреком взглянула на старшего сына, но он продолжал, как ни в чем не бывало:
— Папаня! Может, для веселья пропустим по стопочке?
— Отстань!
— Я не навязываюсь. Не хочешь — один выпью, — и Антон Петрович потянулся к графинчику. — Особая, мама, или простая?
Мария Герасимовна боязливо покосилась на мужа. Тот попрежнему хмурил брови, и на его скулах, обтянутых бурой обветренной кожей, бегали желваки. А Антон Петрович не унимался:
— Не хочешь сказать — не надо. Сам вижу, что особая… Сейчас мы с Семеном Петровичем тяпнем по одной, перед вторым — по другой, а вместо чая и остальное прикончим… На, Петрович…
Сеня протягивает руку за стопкой, отец вскидывает на сыновей холодные, гневные глаза. Кажется, вот-вот он стукнет по столу тяжелым кулаком, опутанным вздувшимися венами — и конец тишине в этом домике, но Антон Петрович заканчивает:
— …передай папане. Он с устатку, а школярам еще рано…
Мария Герасимовна улыбается: гроза прошла стороной. «Старик» сейчас крякнет, насупится еще больше, выпьет, а немного погодя отойдет его сердце, и он сам выложит все свои думы.
Так и получилось. Петр Васильевич пошевелил усами, словно принюхиваясь, и больше не заставил себя упрашивать.
Когда было выпито по три стопки, Антон Петрович взял графинчик и решительно сказал:
— Убери, мама. Хотя сегодня и суббота, но больше не полагается.
Петр Васильевич не спорил. Он только покосился на графинчик, исчезающий в буфете, и вздохнул. Так уж повелось в этом доме, что он вроде бы и не хозяин, хотя никто и не спорит с ним. Жена хозяйством ведает, и в ее владения лучше не влезать. Она спокойно все выслушает, согласится, а сделает по-своему. Можно бы вскипеть, прикрикнуть на нее, заставить сделать так, как