Мой любовник не смотрит мои сторис - Ксения Шашкова
Я предъявляла ему всю себя – и свои страхи, и свое влечение. Это было мое главное оружие. Он же соблазнял меня пошлостями и сальностями.
18
Я попыталась описать в гугл-документе то травматичное, что я видела уже тогда в наших отношениях, и прислала ему ссылку. Я обращалась в тексте к нему, надеясь, что он прочитает и прокомментирует, но он так этого и не сделал:
«Наше взаимодействие осуществляется через то, что ты применяешь ко мне насилие, а я тебя отвергаю. Термины можно уточнять. Сейчас поясню, как я вижу работу этого гремучего коктейля.
Лично у меня есть дефицит, сформированный из детского опыта и связанный с недостатком любви и увиденности/описанности. Плюс недопрожитый комплекс Электры. Я из полной крепкой семьи, меня никогда не отвергали/не оставляли, всегда были рядом, однако не давали достаточно любви и применяли эмоциональное насилие. Я всегда была “папиной дочкой”, однако он никогда не защищал меня перед мамой, даже подключался к ее критике. При этом я как бы велась на иллюзию, что “я-то его понимаю, как никто, я-то, конечно, лучше мамы, и у нас с ним особенные отношения”. Что было неправдой, но сформировало мое расщепленное отношение к мужчине: мне трудно отразить его агрессию по отношению ко мне, я принимаю нарушение границ за любовь или за обещание любви. И при этом папу я всегда отвергала и ставила ниже мамы по статусу, считала его неудачником.
Итак, мой глубокий внутренний запрос на отношения с любым мужчиной таков: мне нужно, чтобы меня любили, восхищались мной, а также чтобы меня увидели, описали мне меня, рассказали, какая я (это мой дефицит, и ему всегда нужна подкачка извне).
Какая-то часть меня почему-то принимает нарушение границ/нелюбовь за симпатию и ждет, что ей перепадет что-то.
Однако, чтобы компенсировать причиняемый мне ущерб (фигурально, я так не думаю, это неосознанно происходит), я отвергаю тебя и раню.
Мое метапослание тебе звучит так: “Я тебя люблю, но ты мне не нужен. Дай мне любви”.
Твое метапослание мне звучит так: “Ты мне нужна, но я тебя не люблю. Дай мне принятие”.
По сути мы даем другому то, что нужно нам самим, – я открыто говорю о том, что я чувствую, я готова видеть тебя и рассказать тебе о тебе. Ты даешь мне очень много принятия – чересчур много, – я ощущаю себя безнаказанной (напрямую), ты кажешься мне очень теплым, принимающим, понимающим, я чувствую эту твою часть. Ты спрашиваешь – зачем эти дурацкие правила и зачем пункт 6)? Мой контроль – ты соглашаешься на всякий бред, зачем??? (Посмотри на правила, которые я установила, – разве это не отвержение? Я тебя отвергаю, я заранее отказываюсь от тебя и твоей дружбы.)
Однако ты не даешь мне любви, ты не открываешься, остаешься неуязвимым – и правильно делаешь. Потому что если я 100 % пойму, что «любовь» (образно «любовь», если что, п. 4, я имею в виду именно чувства, ни в коем случае не отношения) и увиденность мне тут не светит, то мой интерес к общению пропадет. Если же ты дашь мне «чувства» и увиденность, то я тоже вскоре исчезну в тумане, потому что получила что хотела. То есть единственный способ для тебя удерживать меня в контакте – вводить в заблуждение и транслировать «может, да, а может, нет, но ты не узнаешь». А контакт тебе нужен, чтобы получить принятие, но ты его от меня не получишь, хотя, похоже, я тоже ввожу тебя в заблуждение…
При этом я чувствую, что мои границы трещат по швам, я сама их ломаю, это треш какой-то… Заходи, будь как дома! Я чувствую себя в очень слабой позиции (хотя кажется, что я все контролирую!).
Я думаю, наши психики сцепились в попытке покрыть свои дефициты и мы не можем поверить, что тут нам не дадут того, что нам нужно. Однако бонусы приятные: ты получаешь мою открытость и мои чувства, я наслаждаюсь твоим принятием. Но я чувствую, что мы раним друг друга. Просто ты не говоришь об этом – потому что это тоже про уязвимость и открытость. И в этой игре я обращаю это себе же на пользу.
Я испытываю в контакте с тобой два противоположных чувства: я получаю удовольствие и мне одновременно больно от твоей “нелюбви”.
Мы зависаем там, где есть двойные послания. Шизофреногенные – ты слышал такой термин?
Скажи, что ты думаешь. Согласен ли ты с моими интерпретациями. Может, у тебя свое видение.
Мне кажется, увидеть такую фигню – уже полдела».
19
Пытаясь соблюдать правило вторника и четверга, мы общались, ставя на старые сообщения разные эмодзи-реакции, или начинали редактировать и дописывать вчерашние сообщения (потому что у нас у обоих была телега-премиум), и они раздувались до необъятных полотен. Восторг, удивление, угар, азарт. Я хохотала от удовольствия до слез – вместо того чтобы готовиться к урокам и сессиям. Правила, которые мы установили, не соблюдались.
Наступили ноябрьские праздники. Мы с Димой и Натой поехали на машине в Иваново. Когда Ната, прослушавшая в сотый раз «Отпусти и забудь», уснула в своем детском кресле, я достала наушники и включила новый альбом Анны Асти.
Голова моя падала на плечо, и меня одолевали фантазии о встрече одногруппников, приуроченной к Новому году. Я представляла, как надену свое темно-бордовое платье с люрексом и глубоким вырезом, как мы будем общаться все вместе, а потом, возможно, мы останемся с Матвеем наедине. Да, до конца учебы мы будем просто переписываться. А на последней встрече я поцелую его на прощание. Да. Почему-то мне виделась темная комната в барочном стиле, с синими обоями, и мы с ним, лежащие на жесткой резной скамейке. В грезах мне было сладко.
Я не хотела, чтобы он писал мне, и тем не менее бесконечно желала этого. Я не хотела писать ему, и тем не менее я писала ему сама.
20
Я расправляла простыню на диване, на котором Ната обычно спала у свекров, и улыбалась, вспоминая очередную шутку Матвея. Внезапный вопрос Димы, чему я улыбаюсь, застал меня врасплох. Я растерялась: что сказать? Отмахнулась: «Да ничего».
– Что-то про маму? Ты из-за родителей? – не отставал он.
– Да… То есть нет, вообще нет.
– А что тогда?
– Да просто вспомнила что-то смешное.
– А что? Скажи мне. Мне тоже интересно.
– Не хочу говорить.
– Ладно, – сказал он и обиженно поджал губы.
Спустя пять минут я набралась духу и подошла к нему – Ната плескалась в ванной, шумела вода.
– Дим, я должна сказать. Я улыбалась, потому что одногруппник прислал мне смешную шутку – это тот