Третий тост - Александр Андреевич Проханов
— Смотри, кадило, закончишь со своим дырявым корытом — тумбочку передвинь, проверю! — Сержант направился дальше через заставу, туда, где два солдата-казаха возводили кладку, наращивая защитную стену. Громоздили булыжники, брызгали жидким раствором, создавая еще один малый ломоть заставы — придорожный оплот.
— Не люблю! — сказал вслед сержанту Яковлев. — Чего гордится? Как и у всех, девять дырок в теле!
Он извлек бензонасос, понес его промывать к верстаку под навес, где было черно и жирно от ружейного масла.
— Возьми-ка тряпочку, триплексы протри хорошенько! — наказал он Сретенскому, нагружая его этой работой, которая, в случае если вернется сержант, защитит его.
Послушно, угадав мысли Яковлева, Сретенский взялся за тряпку, залез на броню и стал протирать до зеркальных бликов окаймленную сталью оптику, выведенные сквозь корпус «бэтээра» глазницы, через которые образы мира проникали в сумрачное нутро транспортера. Бережно, тщательно прочистил триплексы водителя, среди которых один был расколот прямым попаданием пули, наполнен зернистыми кристаллами стекла. И те, бортовые, сквозь которые смотрела пехота — прильнувший к бойницам десант. И оптику пулеметчика, ту, сквозь которую его собственный, дрожащий от света глаз станет шарить по окрестным вершинам, по мельканиям кишлаков и садов, и пальцы, сжимающие пуск пулемета, будут чутко откликаться на эти мелькания.
Он работал и смотрел на заставу. На тесный двор с каменной дорожкой, окаймленной по бокам пустыми танковыми гильзами. На неровную кладку стен, напоминавших старинную крепость. На плоскую крышу казармы, где, укрывшись за мешками с песком, стоял наблюдатель и поблескивал ствол миномета. В чадном сумраке кухни горела плита, и повар-узбек в замызганной белой куртке покрикивал на другого узбека, стоящего с огромной алюминиевой кастрюлей в руках. Офицеры под маскировочной сеткой, делавшей их лица пятнистыми, курили. Горы, розоватые, в дымке, охваченные жаром, поднимали одна над другой свои осыпи, пики, нависшие глыбы, тесня и сжимая трассу.
Неужели это он, Феденька Сретенский, сын священника из маленького, тихого городка, где улица, ведущая к храму, поросла зеленой травой, и на речке летом расцветают кувшинки, и лодки у деревянных причалов пахнут рыбой и тиной, а в окнах их деревянного дома белеет колокольня, голубеют купола, темнеет узорная решетка ограды, и отец в черном долгополом подряснике идет по тропинке вместе с церковным старостой Андреем Даниловичем, оба бородатые, неторопливые, согласно друг другу кивают; неужели это он, Федя Сретенский, готовый идти по стопам отца, полюбивший навсегда церковный, милый сердцу, понятный и радостный мир, уповающий на поступление в семинарию, на рукоположение в сан, на смиренную службу с отцом в этом тихом и милом храме, — неужели это он сидит сейчас на горячей, исцарапанной и избитой броне и два пулеметных ствола, вверенных ему, пулеметчику, торчат из железной башни?
Когда призвали его в армию, и стал известен номер команды, и мать выведала у военкома, что команда уйдет на юг, а значит, на войну, — были материнские рыдания и обмороки, ее хождения к городским властям, мольбы, уговоры: не место на войне сыну священника, который вслед за отцом изберет путь церковного служения, следует кротким евангельским заповедям: «Не убий!» Он, ее Феденька, не в силах поднять на другого оружие. Все это было, покуда отец строго, властно не прекратил материнские хлопоты. Пусть послужит, сказал отец. Пусть порадеет «за други своя». В прежние времена русские полковые священники ходили с войсками в бой, а случалось, брались за оружие. Пусть послужит, а они, его близкие, станут за него молиться. И отец притянул его к себе, поцеловал, надел на прощание цепочку с серебряным крестиком. Так и запомнил отца в толпе провожающих — бородатый, в неловко сидящем костюме, жалобно, влажно моргает подслеповатыми глазами.
Теперь он, сын священника, «кадило», «божья коровка», худощавый, стриженый, с пухлыми губами, чистил триплексы «бэтээра», глядел на заставу, на ее грубый, тесаный, слепленный наспех облик, заслоняясь от него другими дорогими видениями. Спасался ими от грубости, дикости, чувства опасности. Думал о храме, и крестик, подарок отца, тайно лежал в кармане, слабо теплился сквозь грубую солдатскую ткань.
В дни Троицы, в дни теплых дождей и чудных золотых одуванчиков, церковь убрана молодыми березками, вся в свежей, пахучей зелени. Деревянное распятие завешено ветками. Темноликий Христос, с детства пугавший его своими морщинами, ребрами, потеками темной крови и терниями, почти не виден в ветвях. Распятие похоже на высокое зеленое дерево, пахнет лесом, поляной, спелой земляникой. На аналое среди зажженных свечек — букеты цветов. Прихожанки в летних пестрых платочках, загорелые, посвежевшие после огородных работ, кланяются гибко, низко. И так хорошо стоять в уголке под тихое, сладкое пение, глядя на мерцание лампад, на долго не гаснущий в окнах свет, отраженный на медном подсвечнике.
В Яблочный Спас церковь наполнена плодами из соседних садов — антоновкой, наливом. Лежат на подоконниках, на столах, в корзинах, перед образом Спасителя, перед распятием — красные, золотые, зеленые. И храм напоминает чем-то торговые ряды — те же яблоки, ароматы, те же длиннолицые, синеглазые крестьянки. Осы, залетев в окно, ползают, перелетают по яблокам. Староста Андрей Данилович, не утерпев, гонит их прочь в окошко. Оглянулся на строгую старушку, виновато, поспешно крестится.
В Рождество церковь сумрачна, холодна. Трещат в железной печи дрова. Тесно от валенок, шуб, старушечьих пальтушек. Тянет из дверей сквозняком. Пар, туман. Пахнет дымом. Тускло мерцают оклады, резное дерево Царских врат. Гулко, студено звучат голоса на клиросе. Столпы с фигурами угодников в бледной изморози. И он, устав стоять, потихоньку пробирается к выходу. Нахлобучив шапку, выходит на снег. И чудо — ночь светла и прекрасна. Купола — глазурованные, отливают стеклом. Сугробы на могилах — в мягких тенях. В черных голых деревьях — круглая голубая луна, и в ее пустынном пылающем зареве — одинокая яркая звезда. «Вифлеемская», — думает он. И в снегах, и в сугробах чудятся разноцветные одежды волхвов, их вытянутые руки с дарами. Они идут за живой звездой к темному сараю, где за пряслами выглядывают кроткие, глазастые головы лошадей, коров и овец. На сене, на шелковистых листьях — Дева с Младенцем.
В Великий пост, на Страстную пятницу, он