Третий тост - Александр Андреевич Проханов
Сплюнул в пыль, отер с белесых бровей капли пота и пошел прочь, сильный, высокий, ловкий. А Фролов, стянув противогаз, жадно дышал, глотал, засасывал в сожженное, взбухшее горло воздух. Рухнул в тень у дощатой стены.
Они сидели у стены. Борисенков принес в банном ковшике воду. Поил Фролова, поддерживая мокрое донце. Фролов после короткого обморока пил и никак не мог напиться. Наполнял желудок тяжелой, прохладной влагой, и она мгновенно прорывалась сквозь поры горячим потом. Мочила, чернила рубаху. Сердце ухало, как помпа, перегоняло воду сквозь тело, выталкивало ее снова наружу.
— Он здоровый, как лось, и злой, как кобель! — утешал Борисенков Фролова. — Бывают такие люди собачьи! Но ты не бери в голову. Может, оно и к лучшему. Кто-то сказал, Жуков или Кутузов: тяжело, говорит, учиться, зато легко воевать. Тебя еще на войну не брали, в гарнизоне держат, а скоро возьмут. Там набегаешься! Всё бегом, бегом! Остановился, устал — вот тебе пуля, получай! «Духи», знаешь, как бегают? Как козы, только пыль летит! Так что ты на Кожемяку особо не злись. Есть польза. Но злой, как собака!
Фролов не мог отвечать. Жадно пил, чувствуя, как остывает пылающий уголь в желудке. Теперь его душа была способна к благодарности, и он одними глазами из-за краешка ковшика благодарил ефрейтора, глядя на его курносое, облупленное лицо с узкими вокруг глаз и рта морщинками. Словно тонкие трещинки разбежались по коже, когда-то сочной, румяной, а теперь обожженной на костровище близкой пустыни.
— Сейчас пей, а в пустыне с водой аккуратней, — поучал Борисенков. В его поучающих интонациях было много трогательного, добродушного. Хотелось слушать, находиться рядом с ним, довериться ему, хотя был он почти ровесник Фролову и его умудренность была знанием провоевавшего год солдата. — Мы в пустыню пошли, а с нами комбат, только из Союза прибыл, батальон принял. Так он, бедный, на бархане лежит, как рыба с открытым ртом, и просит: «Пить! Пить!» Свои фляги выпил, и мы ему наши отдали. «Простите, — говорит, — меня! Не могу! Дайте еще водички!» Глаза выпучены, вокруг рта соль выступила, одно на уме — вода. Будто спятил, ума лишился. Вдруг побежал за бархан, стал песок рыть, колодец копать. Его замполит оттаскивал, из фляги своей поил. Так что ты в пустыне с водой аккуратней!
Фролов благодарно кивал. Отставил ковшик, видя, как впитывается в землю темная капля, белеет, исчезает, испаряется на глазах. Кончался месяц его службы в Афганистане, и самым отвратительным, что он здесь познал, были гнет и преследования сержанта. А самым приятным, спасительным — эта душевная близость с ефрейтором. Тот жалел Фролова, как мог, ему помогал.
— Бывало, лежишь, как в печке, каждая песчинка тебя обжигает. Сейчас бы зарылся в песок, как ящерица. Думаешь, там, в глубине, прохладней. Встанешь на карачки, руки по локоть в песок зароешь и сидишь. И впрямь будто легче. Ты в пустыню пойдешь, прихвати с собой простынки белой кусок. Под масксетку подложишь, тогда жить можно, от солнца спасает. Тебя на войну возьмут, «секой» сделают. Будешь «секой» все вокруг сечь, наблюдать, когда караван пойдет.
Ефрейтор желал его приготовить. Отводил ему на первое время неопасную роль наблюдателя, что с вершины бархана обводит биноклем даль — не запылит ли где красноватое облачко, в котором скрывается долгий, медлительный караван, верблюды с тюками, погонщики на низкорослых лошадках или быстрая, виляющая по пескам «тойота», в чьем кузове, в ящиках, таится оружие, целлофановые пакеты с наркотиками.
Вдалеке, за свалкой, на стрельбище, стучал пулемет, ахал, подымая огненный взрыв, гранатомет, летели бледные, белые трассеры. Разведчики готовились к рейду, вели стрельбу из всех видов оружия. Заухал, задолбил частыми, твердыми взрывами автоматический гранатомет. Редко зачавкали гранаты. Фролов слушал звуки стрельбы. Знал — ему, прошедшему подготовку в тылу, скоро в пустыню. Туда, где ночью и днем тянутся караваны с оружием, и десантники выходят «на броне» в красные пески, устраивают на караванных тропах засады. Или летят на вертолетах над красной пустыней Регистан, высматривая сверху вереницы верблюдов.
— Ты, если тебя припечет и глаза на лоб полезут, думай об чем-нибудь хорошем, приятном, и тебе легче станет, — делился Борисенков своими премудростями, каждая из которых была добыта в этой душной, жестокой пустыне, на черте между жизнью и смертью и теперь спасала ефрейтора, как спасают оружие, маскировочная сеть или фляга воды. — Я, к примеру, думаю об огороде, о грядках. Люблю я грядки копать. Земля у нас черная, мягкая. Лопата легко уходит. Копнешь, возьмешь кусок на ладонь, а она как тесто — пахнет, шевелится. Прямо живая! Червь в ней розовый торчит, вьется. Жучок блестящий бежит. Семечки разные проросли, корешки пустили. И вся она будто смотрит на тебя — вот она я, землица! Я люблю копать, картошку сажать, лук, горох. У меня рука легкая — все вырастает. У соседей чуть проклюнулось, а у меня укроп — во какой! У огурцов второй лист лезет! И клубника цветет! Меня растения любят. Может, я раньше растением был? Картошкой или морковкой? Они меня за своего признают! — Он засмеялся негромко.
Его крестьянское облупленное лицо и впрямь в своих добрых, простых чертах обнаруживало сходство с корнеплодом. Фролов был благодарен ему. Мысль о зеленой траве, о влажной, прохладной земле, о дожде, моросящем над клеверным лугом, была спасительной. Заслоняла от жестокого блеска слепящих консервных банок, от тусклого зарева близкой пустыни, от громыхавшего стрельбища.
Фролов хотел поделиться с ефрейтором ответным сокровенным знанием, тем, что начинало копиться в нем за этот первый, тягостный месяц. Но появился Кожемяко, сердитый, энергичный и деятельный. Обращал свою энергию и раздражение на Фролова.
— Ну что, чмо, долго будешь сидеть? Или снова тебя поднять? По новой пустить в бронежилете и каске?.. На тактику — марш!.. Ну Москва, ну сачки! Как на курорт приезжают!
Тактические занятия проходили за расположением части, там, где начиналась голая красная степь, над которой солнце горело, как бесцветный, тусклый ком жара. Тактику вел взводный, старший лейтенант, построивший их всех на солнцепеке. Под каждым скопилось маленькое блеклое пятнышко тени. Тут же стоял плоский гусеничный транспортер с облупленным