Третий тост - Александр Андреевич Проханов

К решетке, заслоняя свет, приблизилась группа, разгоряченная, еще в инерции скорости, гонки. Дверь распахнулась. Вошли двое, оставив остальных за порогом. Стояли, озирались, вглядываясь в сумерки.

Морозов хотел было встать, но эта привычная для солдата реакция обернулась желанием уменьшиться, сжаться. Втискиваясь в стену спиной, он смотрел на вошедших.

Один был высок, темнокудр, в черной атласной чалме, с небольшими смоляными усами, в темных, с золотистой оправой очках. Он был в восточных вольных одеждах, но поверх светло-серых складчатых тканей на нем был дорогой красивый пиджак. Новые башмаки нарядно блестели. Тонкие руки украшали два тяжелых тускло-серебряных перстня. На его плече, на ремешке небрежно висел короткоствольный автомат с дульным раструбом. Он его легонько откинул, передернув плечом, как откидывают любительскую фотокамеру. Обернулся к стоящим у порога. Что-то тихо и властно сказал. Двое, поклонившись, мгновенно скрылись, словно он им приказал исчезнуть.

— Ну вот видите, мистер Стаф, я сдержал обещание. Обе птички в клетке, — сказал он второму. Эти слова были произнесены по-английски, и Морозов, окончивший английскую школу, понял почти всю фразу, кроме короткого завершающего оборота, видимо, характерно английского, которому второй усмехнулся.

— Уж не знаю, на какие манки их взяли, но вы замечательный птицелов, Ахматхан. — И эту фразу Морозов понял почти всю, хотя не помнил по-английски слово «манок». Теперь оно вспыхнуло в его раскаленном сознании.

Этот второй был невысок, рыжеват, с отпущенными на афганский манер усами, не делавшими его афганцем, как не делала его мусульманином черная, неумело повязанная чалма с заброшенными за спину хвостами. Он был одет в защитные полувоенные куртку и брюки. На широком поясе, из-под которого выбивалась рубаха, висела маленькая кобура.

— Ну, здравствуй! — обратился он к Морозову, улыбаясь доброй улыбкой. И это по-русски произнесенное приветствие с частичкой «ну» поразило Морозова. Он словно потерял на мгновение рассудок. Подумал, что перед ним свой, какой-нибудь переводчик. Его, Морозова, нашли, отыскали, вступили в переговоры с похитителями. Это пронеслось молниеносно и кануло. Русые усы человека и русская, почти правильная, почти без акцента речь больше не вводили его в заблуждение.

— Ты солдат? Артиллерист? Пехотинец?.. Да это не имеет значения!.. Не бойся, не бойся, я не собираюсь тебя допрашивать. И мне неинтересно знать, сколько вас в полку, где расположен полк и какое у вас вооружение. Я ничего не понимаю в военном деле, даю тебе честное слово. Это уж пусть вояки выведывают друг у друга военные тайны. Меня интересует другое… Как тебя зовут?

Он произнес это в таком сочетании с предыдущим, что казалось, его действительно интересует одно только имя Морозова. Морозов поколебался. И опять на мгновение поверил. Тихо произнес:

— Николай Морозов.

— Коля? Вот и отлично! Коля! Разреши, я буду тебя так называть. Все-таки я старше тебя. Да и все эти звания, все эти обращения на «вы» только затрудняют общение. А мне единственное что нужно — это общение с тобой. Не военные тайны, не число самолетов и танков, а только самое простое общение… Ты где живешь? Откуда родом?

И опять этот обычный, обращаемый к солдату вопрос застал Морозова врасплох. Глядя на белесые, как у него самого, волосы, на усы, напоминавшие усы полковых офицеров, пытавшихся походить на афганцев, Морозов ответил:

— Я — москвич. Живу в Москве…

— Ну конечно, я так и знал! Московская внешность, московское интеллигентное лицо! Я могу отличить его среди сотен других! Я ведь жил в Москве, работал в Москве. Неплохо знаю Москву.

— Кто вы? — спросил Морозов, зорко изучая красное от загара лицо, невоенный вид человека, вылезшую из-за пояса рубаху, руку, на которой блестело тонкое обручальное кольцо.

— Ты прав, я должен был сначала представиться. С этого бы мне и начать… Эдвард Стаф. Агентство Рейтер. Корреспондент. Три года был аккредитован в Москве. Может быть, знаешь, наш дом был на Садовой, у Самотеки. На спуске к Цветному бульвару, знаешь?

— Не знаю, — ответил Морозов, мучительно стараясь себе объяснить, как этот чужой и враждебный человек, нашедший его в басмаческой банде, мог видеть и знать московские родные бульвары. Несет в себе их образ, и быть может, где-то в сутолоке метро, в круговерти площадей или в театре они встречались, скользнули друг по другу невидящим, мимолетным взглядом.

— А ты где живешь в Москве? Где твой дом, Николай?

Опять поколебался. Ответил:

— В Филях.

— Ну знаю, знаю — Фили! Такая красивая церковь! Много золота. Много красного камня. Много белых кружевных украшений. Мне всегда она казалась похожей на английскую королеву Елизавету в кринолине, в короне, не правда ли?

— Не знаю, — ответил Морозов и, не удержавшись, спросил: — Что вы от меня хотите?

— Да ничего особенного! У меня с собой магнитофон. Сделаю беседу с тобой. На какую-нибудь отвлеченную тему. Это отлично, что ты москвич. Что ты, я это чувствую, из интеллигентной семьи. О чем мы поговорим? Ну, немного о Москве, немного о Кабуле. Поговорим об афганских событиях. Увидишь, мне многого не надо. Ну чтоб ты рассказал, в какую ужасную историю тебя толкнули. Как много несчастий ты видел. Как много и мучительно думал. Ну и наконец, сделал выбор. Бежал из своей казармы, от своих жестоких, посылающих тебя на смерть командиров к афганским борцам за свободу. Что-нибудь в этом роде. Вот и все, что мне нужно!

— Я не бежал!.. Меня оглушили!.. Меня взяли силой!.. Меня обманули!.. Не делал я никакого выбора!

— Но ты ведь можешь это сказать!

— Не могу, не стану!

— Ну ладно, ладно, Коля! Не сейчас, не теперь! Поговорим об этом попозже. Как два интеллигента. Как два европейца, занесенные в эти проклятые азиатские горы… А сейчас я займусь другим делом. Пока еще, видишь, день. Но солнце уже начинает садиться. И если ты знаком с фотографией, сейчас самый лучший для съемки свет. Днем здесь слишком