Третий тост - Александр Андреевич Проханов
Люди расступились, и высокий худой старик в черной, прошитой блестками чалме воздел белую жестковолнистую бороду, наставил на Морозова смуглый костлявый палец. Заговорил гортанно, с руладами, обнажая желтые редкие зубы, переходя почти на пение, клокоча, дрожа металлическим завитком бороды. К чему-то звал, понуждал столпившихся, к чему-то жестокому, направленному против Морозова, к его казни и смерти. И Морозову было жутко от этого похожего на пророчество и заклинание голоса, наставленного заостренного пальца. Люди внимали звенящим стенаниям старца. Одни ужасались, отступали, смотрели на Морозова с жалостью. Дети столпились, в страхе хватались за материнские платья, и ему показалось: кто-то жалобно вскрикнул под паранджой. Другие, те, что были с оружием, перетянутые патронташами, напряглись телами, стали раскачиваться, твердея мускулами, блестя белками, накаляя глаза до фиолетового безумного блеска. Вздымали оружие — автоматы, карабины, долгоствольные с раструбами ружья. И он сквозь ослепление, страх видел: люди не одинаковы, не едины в своем к нему отношении. И угроза, беда исходит не от этих сострадающих женщин, детей, не от сутулых, худых крестьян, а от душманов, от их патронташей и пуль. И Морозов ждал, что они кинутся на него, растопчут, растерзают на клочки его тело, и оно, тело, сжималось, трепетало, искало спасения. Но круг вооруженных врагов оставался плотным. Притопывая, постанывая, кого-то славя, кому-то вознося благодарность, они торопили его, Морозова, гибель.
Старик в черной чалме оборвал голошение. Властно что-то сказал. И толпа как бы мгновенно остыла, повинуясь этой власти. Расступилась, открывая пространство пыльной горячей улицы, рыжей глинобитной стены. Бритоголовый басмач, перепоясанный солдатским ремнем, успевший спешиться, подошел к Морозову, поднял с земли окриком, гневным движением глаз, дулом «калашникова» его, Морозова, автомата, на рожке которого успела появиться яркая красно-зеленая наклейка — бабочка и цветок. И эта цветная аппликация больно поразила Морозова: автомат был уже не его. Служил другому стрелку. Другому делу. Был нацелен на него, Морозова. Нес на себе эмблему другого хозяина. Это вероломство оружия, столь легко и послушно сменившего хозяина, как бы разбудило его. Сквозь длящийся страх он ощутил в себе похожую на упорство угрюмость, мгновенное ожесточение, которое снова сменилось паникой, пока его вели по улице.
Это был небольшой кишлак, прилепившийся на отроге горы с крутым конусом соседней вершины. За ней возвышалась круча. Кишлак угнездился среди этих серых ступенчатых гор. Морозову показалось, что людей в нем гораздо больше, чем в обычной деревне. Слишком много вооруженных мужчин поднималось в рост, когда его проводили мимо. Отрывали себя от желтых горячих стен, белея повязками, держа оружие. Казалось, в кишлаке расположился постоем военный отряд.
Его провели мимо зеленого транспортера старой конструкции с красной афганской эмблемой. Транспортер стоял поперек дороги, без переднего колеса, с дырой в борту, с жирным подтеком копоти. На нем сидели босоногие дети, по-птичьи повернувшие на Морозова свои круглоглазые лица.
Его подвели к сломанной постройке с деревянной решетчатой дверью, подле которой на земле сидели охранники с автоматами. На груди у них висели футляры, из которых торчали «рожки». Оба поднялись. Один из них посмотрел на часы, белозубо засмеялся и что-то сказал конвоиру, щелкая ногтем в циферблат. Морозов заметил, что на его сухом запястье свободно болтается цепь от часов.
Дверь отомкнули. Один из охранников освободил Морозову руки, небольно ударив в спину, пихнул с пекла в сумерки. Затворил за ним дверь, оставив в прохладной темноте на резко солнечной проекции падающего сквозь решетку света.
Морозов шагнул, вытянув руки. Пальцы уперлись в сухую, твердую стену. Медленно опустился вдоль нее на пол, глядя на слепящее плетение двери. Когда глаза чуть привыкли, он вдруг обнаружил, что не один. У другой стены на полу сидел человек. Сначала напряженно блестели одни белки, потом из сумерек выступило молодое худое лицо, стриженая продолговатая голова, пухлые губы. И Морозов увидел, что это солдат-афганец: грубошерстная форма, с высокими бортами башмаки. Солдат сидел, охватив худые колени, смотрел исподлобья. Одна рука его с продранным рукавом была обмотана грязной тряпкой.
— И ты попался? И с тобой беда? — Морозов вытирал ожившими руками губы с сукровью, выдергивал из штанов жалящую верблюжью колючку. — Аскер, — произнес он афганское слово, означавшее в переводе «солдат».
Афганец кивнул, разлепив пухлые губы, и быстро-быстро стал говорить, кивая бритой лобастой головой. Из всего, что он сказал, Морозов понял только два слова. «Шурави», что означало «советский», и «зерепуш», что означало «бронетранспортер». Этим словам он научился у таджика Саидова, служившего в одном с ним взводе. Запомнил их с того дня, когда водили их в афганский полк на встречу дружбы. Были речи, транспаранты, цветы. С афганским сержантом они распили бутылку нарзана. Услышав эти слова, Морозов связал воедино обугленную подбитую машину, видневшуюся сквозь решетку, и аскера с перевязанной рукой, сидящего напротив.
Так они и сидели у противоположных стен, два солдата двух армий, сведенные единым несчастьем. Смотрели один на другого.
По ту сторону решетки, на солнце, гибкий громкоголосый молодой басмач, не выпуская автомата с бабочкой, рассказывал что-то охранникам. Указывал сквозь решетку, жестикулировал, приседал, изображал ползущего, накрывал себя невидимой накидкой. Прицеливался, размахивался, наносил удар. И Морозов, не понимая ни слова из его горячей, отрывистой речи, знал, что рассказ о нем, его, Морозова, положении. Как был он обманут переодетым в пастуха басмачом. Как, отвлекшись, не заметил подкравшегося. Как был убит или ранен Хайбулин, а его, Морозова, сразил удар. Слушатели одобрительно кивали бородами, смеялись, хлопали своего молодого товарища по плечу. Рассматривали автомат и ременную пряжку. А тот улыбался от удовольствия, распрямлял гордо плечи.
Конвоир ушел, и охранники, заглянув сквозь решетку, прижав к ней резкие лица, отошли и присели. Послышалась их негромкая речь.
Морозов оглядывал сухие, без единой скважины стены, плотно утоптанный, чисто подметенный пол, вмурованные в глиняный потолок крепкие слеги, своего молчащего широкогубого соседа. Страх отступил. Хотелось пить. Болел затылок. Хотелось омыть глаза и губы водой, приложить мокрую прохладную тряпку на пылавший затылок, как делала мама в детстве,