Третий тост - Александр Андреевич Проханов
— Вперед! — повернулся Пулавин к водителю, торчащему по пояс из люка. Тот не понял, округлил глаза. — Вперед! — жестко, резко повторил Пулавин, загоняя его взглядом внутрь, заставляя включить мотор.
— Это что же? — возмутился сержант, начиная понимать смысл приказа. — Кончу его, и поедем! — Он поднял пулемет, оторвав от брони сошки, ведя стволом в сторону молящегося.
— Отставить! — Пулавин перехватил ствол, задирая его вверх, чувствуя упругое сопротивление молодых, сильных рук.
— Это что же, товарищ подполковник?.. Неправильно это!.. Наш «дух»!.. — Сержант зло, угрожающе смотрел на Пулавина. — Мы его взяли!.. Кокну его, и поедем!.. Он нас «итальянкой» рвануть хотел, а вы ему молиться даете!.. О нас бы кто помолился!.. О Ермекове из третьего взвода кто помолится?..
Он старался нацелить ствол, давил на пулемет, отодвигая Пулавина. Другие солдаты — прыщавый в панаме, таджик, вылезший наверх пулеметчик, все с оружием, — смотрели на Пулавина одинаково угрюмым, угрожающим взглядом. Отрицали его, требовали правды, единственно возможной на войне справедливости — кровь за кровь, взрыв за взрыв, мука за муку, безумие за безумие, война за войну. И чувствуя, что окружен их правдой и она отрицает его, готова восторжествовать, огромным усилием воли, всей болью своих стиснутых в спазме сосудов, всей оставшейся в теле энергией, а в душе — малой толикой света и памяти он рявкнул на солдат:
— Под броню!.. Приказываю!.. — Выругался хрипло и матерно. — Под броню, сержант, под броню!..
Страшным хрипом и бранью заталкивал их, закупоривал, загонял внутрь железа. Завинчивал, не пускал наружу их ненависть, жажду мести, их молодую, требующую разрушения силу. Спасал их, молодых, отравленных войной, от греха, от будущей, в предстоящей им жизни вины, которая обернется ночным кошмаром, слезами и криком в ночи, отравит их любовные ласки, разольется тончайшим ядом в их детях и внуках.
— Под броню, вашу мать!.. — орал он на них.
И они, сутулясь, неохотно оглядываясь, держа автоматы, спускались в люки. А он заслонял от них молящегося человека.
— Вперед! — приказал водителю.
«Бэтээр» покатил, медленно, неохотно, постепенно прибавляя ход. Пыль поднялась за кормой, и Пулавин, упираясь коленом в притороченный к скобам трос, смотрел на молящегося афганца.
Тот, на дороге, обернулся. Смотрел, стоя на коленях, как удаляется «бэтээр». Поднялся. Сделал шаг в колее. Стоял, расставив ноги, длинный, худой, в балахоне, в растрепанной чалме.
Пулавин сквозь пыль и дым видел, как исчезает он вдалеке.
Они катили по степи, и на рыжих, залитых солнцем холмах темнели метины зарытых в капониры машин.
Подъехали к командному пункту, укрытому в песчаной лощине. К фургонам под маскировочными сетями, к рогам и штырям антенн, к металлическим, направленным в небо чашам. Словно здесь, в предгорьях, приземлился перепончатый, пятнистый дракон, в зубьях, в чешуе, с металлическими глазищами.
Пулавин слез с «бэтээра». Не оглядываясь на солдат, пошел тяжело, неловко неся автомат.
Загрохотала артиллерия. Засвистели, завыли реактивные трассы. Поднимаясь в фургон командного пункта, где в касках и бронежилетах сидели офицеры управления, кричали в телефоны и рации, Пулавин снова на мгновение увидел гору. Она утратила свой перламутр, была окутана дымом. На кручах, по склонам, до самой вершины вздымались разрывы. Реактивная артиллерия подавляла душманские наблюдательные пункты, прежде чем перенести огонь на кишлак.
Пулавин уже забыл о недавней поездке, о видении горы. Его заботило одно: когда придут вертолеты и доставят говяжьи туши и во все ли роты организована доставка воды.
И еще одно — успеет ли к вечеру развернуть генеральскую баню. Командующий операцией генерал, проделав трехдневный марш на броне, развернувший войска, взявший в тиски кишлак, подготовивший десант для прочески, — генерал к вечеру потребует баню. И тогда в палатке должна быть в достатке горячая вода, чистые простыни, калорифер. И, вспомнив об этом, Пулавин побежал к холму, где в низинке, в стороне уже натягивалась банная палатка. В небе появились белые, клубящиеся дымки — ложные цели, выпущенные против зенитных ракет. Пришла авиация. Пулавин искал в небесах малую белую точку самолета. Слушал высокий металлический звук.
В КИШЛАКЕ
— Второй! Я — «Гранит»! Ответьте!.. Вы слышите меня, Второй?! — Ротный сжимал тангеиту, тщетно пытаясь выйти на связь с командиром второго взвода. Взвод молчал, и это тревожило, раздражало ротного. Боевая машина пехоты колыхалась на холмах, объезжала позиции.
Командир мотострелковой роты капитан Макаров воевал под Гератом, Шиндантом, отправлялся с частями в операции под Лашкаргах и Мусакалу, стоял в оцеплениях, охранял дороги на ротных заставах, уходил с бронегруппой в засады, участвовал в вертолетных десантах, прочесывал «зеленки». Он воевал не день и не два и имел свое собственное суждение об этой афганской, выпавшей на его долю войне. В этом сложном суждении присутствовала мысль, согласно которой война, захватив в свое течение тысячи людей, казавшихся в мирное время похожими, почти одинаковыми, одинаково и нормально исполнявшими законы и предписания мирного бытия, здесь круто всех меняла. Здесь люди обнажали свои сокровенные сущности. Тайный подлец проявлялся в отъявленной подлости. Скрытый дурак — в несусветной глупости. Трус — в вероломстве. Благородный — в самопожертвовании. Умный — в умении воевать, сберегать жизни солдат и тех населяющих долины и горы крестьян, чьи глиняные жилища, рукотворные арыки и хлебные нивы оказывались на пути стреляющих колонн, попадали в прицелы пулеметов и пушек.
Здесь, на войне, он постоянно встречался с высокими человеческими проявлениями — с отвагой, стоицизмом, милосердием, братской друг к другу любовью, молитвенной верой, служением государству и Родине. И одновременно не менее часто наталкивался на жестокость, эгоизм, стяжательство, очерствление сердец, тупое применение силы, распад и гибель душ. И если первое укрепляло и поддерживало его в этой изнурительной, казавшейся бессмысленной и бесконечной войне, оправдывало