Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Матрас затолкали в люк. Пулавин приказал: «Вперед!» — и машина, огибая злополучный тягач, пошла по степи, туда, к холмам, где, далекая, на фоне светлого неба, двигалась медленная колонна вслед за «бээмпэшкой». Танковый трал давил литыми катками, в недрах машины, на многослойном сварном днище, примостился сапер-водитель, сотрясаемый многократными взрывами, тупо, обреченно давил рычаги, прокладывая путь колонне.

И снова была гора, как облако, парившая над землей. Отмахиваясь, отстраняясь от земного угрюмого бытия, с еще одной промелькнувшей смертью, с минной воронкой, кровавым бинтом, не желая думать о ребристой, петлявшей колее, в которой таилась возможность такого же взрыва и смерти, Пулавин смотрел на перламутровую гору и думал о бабушке. Как укладывала его спать темными зимними вечерами, накрывала потеплее одеялом, подпихивала его под ноги мягкими, легкими тычками. Что-то бормотала, мурлыкала, уже невидимая, исчезающая во сне, переходящая в сладостные детские сновидения, в которых что-то текло, переливалось, прорастало ожиданием бесконечной, ему предстоящей жизни. Во время болезней детских, внезапно налетающих жаров так чудесно было чувствовать свою от нее зависимость, отдавать себя во власть ее хлопот, причитаний, когда наклонялась над ним с чашкой малинового чая или горячего бульона. Выхаживала, вынянчивала его. Пролетев сквозь скоротечную болезнь, сквозь жар и мучительный бред, он, исцелившись, видел ее, родную, милую, с ней связывал свое исцеление. Белое, оснеженное окно, высокий розовый тополь, снегири на ветках. Он, снегири и бабушка…

Он первый с брони, из командирского люка, увидел на дороге, у крутого откоса, человека. Тот сидел на корточках, копался в земле, распустив накидку. Наклонил к колее смуглое усатое лицо под белой чалмой. Услышал, увидел приближавшийся «бэтээр». Затравленно оглянулся. Вскочил, оставляя на земле круглый предмет. Метнулся в сторону. Вернулся, хватая с дороги узнаваемую издали «итальянку» — противотанковую ребристую мину. Попробовал с ней побежать. Бросил. И опрометью, мелькая чалмой, кинулся вперед по дороге, а потом, понимая, что его настигают, скакнул резко вбок, на откос. Задергал, засучил ногами, заскреб руками, карабкаясь вверх, надеясь достичь высокой, спасительной кромки.

Пулавин растерялся, завертелся в люке, пытаясь схватить автомат, висящий на крышке. Ремень запутался. Пулавин тащил его что есть мочи, хрипел, бестолково что-то выкрикивал. Сзади туго, резко загрохотал пулемет сержанта. Очередь прошла под локтем Пулавина, ударила в откос, прочертила над головой минера пыльную черту. Осыпала ему на чалму длинный ворох. Тот продолжал карабкаться, и снова очередь рядом с растопыренными, цеплявшимися руками продрала песок, и он отдернул руки, сполз животом по откосу. Снова полез, но пули продолбили, прорезали склон, отсекая его от вершины.

— Сержант! Окосел?.. — оглянулся Пулавин. — Ниже, ниже бери!..

— Сам знаю, куда брать! — весело, зло рявкнул сержант.

Навскидку от бедра, выставив ствол пулемета, качая сошками, пустил короткую очередь. Дунул пламенем, проведя над головой душмана пыльный росчерк. Лобастая голова сержанта, бугристый загривок, блестящие глаза, мокрый оскал выражали силу, проснувшуюся веселую ярость.

Он и не собирался убивать минера. Отсекал его от вершины. Вколачивал пули над самой чалмой, между растопыренных, хватающих склон пальцев. Душман изнемог, перестал карабкаться, сполз на дорогу, путаясь в накидке.

— Вперед! — командовал сержант. — Бери его, суку!

Повинуясь его команде, таджик и солдат в панаме спрыгнули. В несколько ловких скачков достигли душмана. Набросились на него, колотя прикладами. Сбили на землю. Нависли над ним, молотя в пузырящуюся, наполненную плотью материю.

Пулавин не вмешивался, смотрел с брони. Знал, сейчас раздастся выстрел. Тело на дороге замрет. Запыхавшиеся солдаты вернутся к машине, поднося трофейную мину. «Бэтээр» пойдет дальше, оставляя у колеи распростертое недвижное тело. Еще одна смерть на обочине военной дороги.

— Стой, таджик!.. Не стрелять!.. — крикнул сержант, увидев, как солдат поворачивает на лежащего душмана ствол автомата. — Водитель, распутывай трос! — крикнул он в люк механику. Спрыгнул упруго на землю.

Водитель понял его с полуслова. Стал разматывать стальной трос, лежащий петлями на покатой броне транспортера.

— Цепляй его, суку, к тросу!.. Буксируй его!..

Душмана подняли с земли. Длинный, худой, оглушенный, он сгорбился, втянул голову в плечи, ожидая новых побоев. Небритое, в синеватой щетине, лицо. Черные, набитые пылью усы. Длинный нос. Из разбитого рта вытекала струйка кровавой слюны. Топтался резиновыми, на босу ногу, калошами, в разорванных шароварах, в растерзанных, измятых одеждах.

— Давай ему руки вяжи!..

Солдаты действовали ловко, охотно. Предвкушали расправу, которая уже началась, веселила, была наградой за тряску в броневике, за холодные ночи, пресные, всухомятку обеды, за чувство опасности, за смерть и раны товарищей, их собственную возможную гибель от взрыва ребристой пластмассовой «итальянки».

Трос прицепили к корме. Руки душману стянули обрывком кабеля. Приторочили к железной чеке, оковывающей окончание троса. Пленный дрожал, трясся плечами, смотрел на свои стянутые кабельной жилой кулаки, на стальную петлю буксирного троса.

«Черт с ними!..» — думал отрешенно Пулавин, испытывая страшную головную боль, близкие подступы рвоты.

— Вперед!.. Самый тихий!.. — командовал сержант, запрыгивая на броню. Все они взлетели на транспортер. Смотрели с брони на душмана, стоящего в колее. — Пусть, сука, маленько побегает!.. За лидером!.. Кросс по пересеченной местности!..

Транспортер медленно покатил, вдавливаясь в колею. Трос натянулся, дернул пленного, рванул ему руки в плечах. Пленный вытянул вперед кулаки, пошел за тросом, переставляя резиновые калоши, крутя головой, стараясь достать плечами щеку с размазанной кровавой слюной.

«Не хочу!.. Не мое!» — отстранялся Пулавин, укутывался, уходил в свою головную боль, зная, что все это быстро кончится, завершится расправой. Не желал тратить последние силы на борьбу с молодой жестокостью. Эта жестокость солдат была ответом на другую жестокость, другую беспощадность, когда находили черные, в кровавой коросте дерюги и в них рассеченные, обезглавленные тела захваченных в плен солдат. Или те придорожные сухие деревья, на которых вниз головой висели два пленных прапорщика, похожие на красные, в ободранных шкурах туши, с черными дырами вместо глаз, с комьями выпавших, свисавших к земле кишок.

«Не мое!.. Не желаю!..» — думал Пулавин, сутулясь в люке.

— А ну, поддай! — скомандовал сержант.

Водитель поднял на него из люка веселое, откликнувшееся на приказание лицо.

«Бэтээр»