Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Другие солдаты — водитель, выглянувший из-под брони пулеметчик и узколицый, прыщавый солдат в нахлобученной мятой панаме — тоже смотрели на пасущихся беспризорных животных, и в глазах у них был одинаковый напряженный, жадный блеск.

— Товарищ подполковник, — сказал сержант, — разрешите разочек вдарить! Все одно они к хозяевам не попадут! Они ведь «духовские», трофейные! Не в наш котелок, так в ихний! — Он кивнул на минометный расчет.

— За грабеж под трибунал отдают, — устало ответил Пулавин. Стал неловко сползать с брони.

— Мы здесь под пули себя подставляем, а нам трибуналом грозят! — нагло, бесстрашно ответил сержант, с презрением наблюдая, как неуклюже задевает за скобы тучное тело Пулавина. — Эй, таджик, давай фляги бери и — мухой к реке! Голодное брюхо водой промывать!.. Разрешите, товарищ подполковник? За это трибунал не положен?

Пулавин не ответил. Не было воли и сил обрывать этого наглого, отслужившего два года сержанта, измотанного, как и сам он, Пулавин. Сержантская измотанность, усталость проявлялись в дерзости и озлобленности, постоянно искавшей для себя проявления.

— Эй, прыщ, достань бушлат снизу! А то задницу молотком отстучал, — приказал он солдату в панаме.

Тот послушно, быстро нырнул в «бэтээр», извлек оттуда бушлат, помог сержанту постелить на броню.

Подполковник спустился к реке. Прапорщик, ведавший очисткой, доложил о вчерашней поломке, о ремонте, длившемся ночь, и о том, что сейчас установка работает на полную мощность. Насос со стуком качал воду. Наполнял еще две резиновые, медленно взбухавшие емкости. И уже сверху по спуску съезжали две водовозки, выруливали на берег, примериваясь, как бы поудобнее прилепиться к наполненным бурдюкам.

Пулавин вернулся к «бэтээру», где сержант пил из горлышка фляги, а таджик счищал о скобу мокрую глину ботинка.

— Жаль, говорю, товарищ подполковник, без шашлычка остаемся! — Сержант отвел от губ флягу, проливая воду. — Все одно минометчики их прищучат! Везет лопухам!

Пулавин опустил ноги в люк, глядя, как устраивается за рулем механик-водитель.

— Вперед! — скомандовал он, и машина развернулась у берега, снова вошла в колею, покатила по волнистой степи.

Голова болела. Вдалеке розовела, голубела гора. И мысли его были о бабушке: где-то там, на горе, среди былинок, камней, горных тропок, стоит ее белое креслице. Смотрят через пространство ее любящие глаза. Хранят его на броне транспортера.

Он торопился попасть на командный пункт к началу бомбоштурмового удара. Чтобы быть с командиром рядом, быть готовым к любому приказу. Оттуда, с командного пункта, выдолбленного в горе, накрытого маскировочной сеткой, среди телефонной какофонии, позывных артиллерии, авиации и пехоты, — оттуда он станет следить за избиением банды, истреблением душманских гнездовий. Далекие серебристые черточки глинобитных строений, облетевшие тополя недвижно светились под огромным, прозрачным небом. Оттуда, из прозрачного свода, спикируют на них самолеты. Пулавин сквозь свою усталость и боль подумал: что теперь там, в кишлаке? Женщины и дети ушли. Узнав о приближении войск, погрузили скарб на повозки и длинной стенающей, подымающей пыль вереницей ушли из селения в горы. Быть может, ушли и мужчины, основные силы отряда, унося из-под удара базуки, установки реактивных снарядов, оставляя прикрытие из легких, подвижных групп, минируя дома и дороги. Но, быть может, отряд остался. Моджахеды притаились в окопах, подняли к небу зенитки, изготовились к пуску ракет. Опорная база примет бой, станет огрызаться огнем пулеметов, молниеносными трассами уходящих в небо ракет.

Пулавин не раз видел эти бои и пожары. Был участником планирования операций. Поил, кормил, мыл сотни людей и моторов. Душа его очерствела и слабо откликалась на людские страдания. Была полна угрюмой, неотступной заботы о топливных и продовольственных запасах, питавших войну. И теперь мимолетная мысль об оставшихся в кишлаке моджахедах, обреченных на гибель, не пробудила в нем ни сострадания, ни ненависти, а стала лишь продолжением заботы. Утром должны были прийти вертолеты с банным мылом и простынями. Доставят калорифер, чтобы в предбаннике генеральской бани было тепло и командир, раздраженный сквозняками, не повторил ему своих нареканий.

Они выкатили на плато, изрезанное следами машин, и увидели подорванный гусеничный тягач. Одна гусеница была сорвана и плоско лежала в пыли. Отдельные звенья были расшвыряны по степи. Передний каток был выломан и отброшен, темнел вдалеке. В борту тягача зиял пролом, топорщились драные ошметки металла. Язык сочной копоти зачернил бортовину. Из люков исходил еще теплый, неостывший смрад сгоревшего бензина и пластика и чуть слышный сладковатый дух умерщвленной плоти. В земле под гусеницей круглилась яма — глубокий выброс. Оттуда, из ямы, исходил вектор удара, уничтоживший тягач.

Рядом на земле валялся матрас, на нем — окровавленный бинт. Солдатик, рыжий, конопатый, видно не в первый раз, торопливо рассказывал о случившемся двум офицерам-саперам из ремонтной, стоящей тут же «летучки».

— Он впереди, а я следом!.. Чего, думаю, он виляет?.. Он как вильнул с колеи, его как подбросит!.. У меня аж в глазах темно стало!.. Огонь на три метра вверх! И дым, и дым!.. Его когда вынимали, ноги тут, руки там, тулово дергается!.. Я ему два дня назад носки свои дал поносить! Ноги его в моих носках оказались!..

Солдатик махал руками, изображал взрыв, показывал, как отлетали каток и гусеницы; бледный, с желтыми конопатинами, видно, впервые увидел минный подрыв и смерть, ее кровавое зрелище, счастливый тем, что она его миновала.

— Я ему два дня назад дал свои носки поносить!..

— Слышь, прыщ! — негромко за спиной Пулавина сказал сержант. — Давай мухой — матрас сюда закинь! В люк, быстро!

— Да он весь в крови! — пробовал возразить солдат.

— Отмоешь!.. Спать не на чем! Вчера все кости отморозил!.. Давай тащи! Не мы, так другие возьмут!

И пока солдат в панаме спрыгивал, подбегал к тягачу, боязливо, брезгливо сбрасывал с матраса окровавленный бинт, сгребал в охапку, нес, отстраняя подальше лицо, сержант философствовал:

— Ему теперь не нужен матрас! Он теперь на цинковом матрасе лежит, цинковым одеялом укрылся!.. А нам потеплее будет!

Таджик соглашался с ним, одобрял его хозяйскую расторопность:

— На той неделе Ермеков из третьего взвода подорвался. Ноги нет,