Выстрел - Фёдор Степанович Дудко

Не знаю, как истолковал моё молчание председатель суда (тот, кто обращался ко мне, по-видимому, был им), но он добавил:

— Вы вправе воспользоваться правом обвиняемого на судебную защиту. Член суда, поручик, сидящий справа от вас, является вашим защитником.

Это уже вполне меня развеселило.

Я вежливо поклонился и с приятной улыбкой, которую можно было услышать в тоне моего голоса, сказал:

— Большое спасибо высокому суду. Думаю, однако, что мне не придётся воспользоваться этой приятной возможностью по той простой причине, что всё, почти всё, что я слышал в обвинительном заключении, никак не может касаться меня как подсудимого, разве что только в качестве свидетеля.

И я начал опровергать один за другим все выдвинутые против меня тезисы. Во-первых, я не стрелял, и если я и могу быть виновен в выстреле, то разве только потому, что он был произведён из моего револьвера. Во-вторых, я не только ничего не знал о том, что человек, который был подстрелен пулей из моего револьвера, является невиновным человеком, безоружным человеком, к тому же офицером, да ещё и офицером действующей разведки, но впервые слышу об этом именно здесь, доказательством чего может служить хотя бы тот факт, что на трёх допросах, которые я проводил, я не услышал от него ни единого слова. Напротив, и сам вид, и поведение потерпевшего могли очень многое говорить о том, что имело место дело с обычным бандитом, которых теперь так много на нашей земле и борьба с которыми является обязанностью каждого, кто желает добра своему краю.

Это последнее обстоятельство стало причиной того, что я был вынужден задержать и содержать под стражей потерпевшего, что не только не может служить основанием для обвинения, но и могло бы стать обвинением против меня, если бы я, как комендант, не поступил таким образом. Теперь, когда я знаю, кто является арестованным, я не только чувствую себя обязанным немедленно освободить его, но даже считаю необходимым выразить своё сожаление и свои самые искренние извинения за досадное недоразумение. Единственное, что может послужить основанием для обвинения меня со стороны повстанческого судебного трибунала, — это то, что я являюсь старшиной гетманской службы, чья обязанность — охранять целостность государства, как и у любого повстанческого или иного офицера или казака, а не бороться с людьми, которые в интересах народа стремятся к изменению форм государственного правления.

Я закончил и замолчал.

И не мог не почувствовать, хотя и было темно, что мои слова произвели на суд большое впечатление.

— Вы заявили, что выстрел не был вашим. А кто же стрелял, позвольте спросить вас? — спросил через минуту председатель.

Я знал, я теперь очень хорошо знал, что, назвав имя истинного виновника выстрела, я нисколько не наврежу Наталке.

— Стреляла одна из двух женщин, которые были в саду вместе со мной, у которой в руках случайно оказался тогда мой револьвер, — сказал я и назвал Наталку.

Впечатление, произведённое этим на трибунал, было ещё сильнее, чем после моего первого заявления.

— Кто может подтвердить ваши показания? — спросил председатель.

— В качестве свидетеля, очевидно, я один, потому что во время выстрела нас там было только двое.

Говорить больше не о чем было. Председатель встал и, извинившись передо мной, отозвал в сторону двух членов суда. Они о чём-то тихо поговорили и наконец вернулись на свои места.

— Прокурор и защитник, хотите ли вы что-нибудь спросить? — обратился председатель к двум старшинам, сидевшим рядом со мной.

Оба отказались.

Тогда председатель обратился ко мне:

— Суд верит вашему старшинскому заявлению без проверки ваших слов. Но он хочет услышать из ваших уст одно: какую позицию вы займёте в случае всенародного восстания против гетмана? Будете ли вы с оружием в руках защищать то правительство, в армии которого сейчас служите?

— Ни при каких правительствах я не служу, — сказал я. — Я служу государству. Вы, конечно, захотите более конкретного ответа на заданный вопрос. Итак: в случае всенародного восстания против гетмана активно выступать с оружием в руках против восставших я не буду. Буду ли я активно выступать на стороне восставших? Это другой вопрос. Думаю, что да. Всё будет зависеть от того, под каким лозунгом вспыхнет восстание, и от целого ряда других обстоятельств.

Председатель оглядел членов суда.

«Суд удовлетворён вашими объяснениями, — торжественно сказал он, — и считает вас свободным. В частном порядке члены суда приносят вам извинения за те неизбежные неприятности, которые вы могли испытать во время вашего задержания: возвращаться в ваш отряд вам не придётся — он уже целиком на стороне повстанцев. Можете придумать какие угодно причины вашего принудительного ухода из части — это ваше дело — и уехать этой же ночью из нашего района. Холодное оружие можете оставить при себе.»

Я возразил. Члены суда, будучи старшинами, должны понять, что такой способ отъезда будет похож на моё бегство. А бежать перед частью я не могу. Я должен быть в части, должен увидеть её, взять приговор о переходе её на сторону повстанцев и ещё некоторые документы, которые оправдали бы меня. Наконец, у меня просто есть обычная человеческая обязанность попрощаться со своей частью.

Меня признали правым.

Ночью я приехал с членами суда в деревню, взял на руки приговор, попрощался с выстроенной сотней и на глазах у всех поцеловался с Сидоренко.

Заключённого я уже не застал в арестантской.

Мои вещи отвезли к поезду, и, когда поезд уже отходил, один из старшин, защитник суда, передал мне в вагоне мой револьвер.

Восход солнца застал меня уже далеко от места стоянки и моей сотни.

* * *

Прошло десять лет с момента описанных здесь событий. Моё участие в освободительной борьбе края, моё боевое прошлое, мои убеждения, которые не позволяли мне видеть порабощённое состояние моего народа там, где я видел времена его свободы и независимости, заставили меня покинуть родные края.

Странствуя бездомным эмигрантом по разным чужим краям, я однажды оказался в одной из великих европейских столиц.

Сев в трамвай, я заметил среди других пассажиров какое-то знакомое мне женское лицо. Заметил и, пристально вглядываясь, начал вспоминать, кто это.

Дама почувствовала на себе мой взгляд, посмотрела на меня и вдруг разразилась громким криком радости, который привлёк внимание европейской публики, но остался непонятным для неё, так как был произнесён на неизвестном ей языке:

— Господин сотник!

Только тогда я узнал свою знакомую.